Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент)

Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент) / перевод, вступ. статья и примеч. В.Н. Романова. —М.: Вост. лит., 2009. — 383 с.

OCR
Хотелось бы, однако, обратить внимание на то, что с методологической точки зрения главное здесь вновь заключается не в ответе, а в
самом вопросе, ставящем под вопрос присущую нам привычку непременно усматривать за любым делом слово и привычно не замечать,
что и наше-то собственное слово чаще всего лишь оправдывает и рационализирует, причем задним числом, непроизвольно выстраиваемое
нами поведение. Следуя этой привычке, мы уже заранее, безо всякой
предварительной задумчивости, склонны расценивать идеи упанишад
(и прежде всего идею Атман = Брахма) как причину формирования
медитативного опыта, а сам этот опыт — как практическую реализацию этих идей, рожденных одною лишь голой силой духа (религиозного, философского, мистического и т.п. — в зависимости опять же от
личных наших пристрастий).
Очевидно, что за этой вроде бы объяснительной, но на деле ничего
не объясняющей схемой ничего не стоит, кроме все той же безусловно
вредной нашей привычки. Так вот, отказ от нее сразу же приводит
к решительному разведению двух принципиально различных с методологической точки зрения проблем: проблемы генезиса медитативного опыта в древней Индии и введения его в обычай, с одной стороны,
и проблемы генезиса соответствующих этому опыту идей — с другой.
Но если первая из них по недостатку сведений допускает выдвижение
лишь самых предварительных гипотез гадательного свойства, то со
второй дело обстоит несколько иначе.
Опираясь на полученные результаты и придерживаясь принятых
ранее методологических установок, мы с известной долей уверенности
можем теперь утверждать, что идеи упанишадского толка есть прямой
результат последовательной рационализации медитативного опыта,
который по причинам, указанным выше, смог оказаться в поле зрения
поздневедийской «теоретической» культуры, превратившись в значимый для нее объект нормативного описания и толкования. В ходе текстовой его объективации эти идеи, бытовавшие и раньше в поздневедийской системе ожиданий, но только — как чистая интенция мысли,
стали выходить теперь из их прежнего латентного состояния и приобретать вид действительно состоявшихся идей, образуя собой новый,
и притом наиболее ценимый теперь, вид сокровенного знания, которое, чтобы отличить его от прежнего, обозначавшегося словом brahfnana, получило наименование upanisad.
Прямым следствием всех этих событий, случившихся в конце поздневедийского периода, стала самая серьезная трансформация потенциального текста древнеиндийской «теоретической» культуры и соответственно — существенное изменение ее познавательных возможностей, значительно расширявших актуальное для нее поле зрения.
71