Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент)

Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент) / перевод, вступ. статья и примеч. В.Н. Романова. —М.: Вост. лит., 2009. — 383 с.

OCR
новое, прежде вовсе невидимое ею (хотя, быть может, и до этого находившееся прямо перед глазами), и к тому же по-настоящему для нее
значимое, чтобы затем адекватно своему «теоретическому» характеру
отреагировать на это значимое нечто, превратив его действительно
в стимул, мотивирующий последующее свое описание, причем под
совершенно определенным углом зрения.
Именно по этим соображениям общеметодологического порядка
нам в данном случае никак нельзя было удовлетвориться простым
утверждением, что ведущую тему упанигиад составляла медитативная
практика, и нельзя — уже хотя бы потому только, что сама по себе
отсылка к факту внетекстовой реальности никогда, в сущности, не
объясняет появление в культуре «теоретического» типа реальности
текстовой, отражающей так или иначе этот факт. От нас как минимум
требовалось выявить еще те наличествовавшие в поздневедийской
культуре внутренние мотивы, по которым опыт медитации, не привлекавший прежде особого внимания составителей обрядовых текстов,
все же смог приобрести в структуре их доминантных установок, задаваемых понятием яджны, значение действительного стимула, причем
столь мощного, чтобы нормативное отображение этого опыта и его
развернутое толкование стало свершившимся фактом — но теперь уже
фактом именно текстовой реальности.
Предлагаемый в связи с этим ответ непосредственно вытекает из
существа состоявшегося выше разговора об окружавших atman своеобразных ожиданиях и соответствовавших им биодинамических проекциях, которые предопределили прихотливые очертания смысловой
фигуры поздневедийской особы, как она является нам в текстах брахман. Суть его можно было бы сформулировать приблизительно так:
медитативный опыт, уже самой своей природой прямо предполагавший телесно-деятельную «дезактивацию» оппозиции я-то и соответственно обретение мужем-пурушей всеобъемлющей и всепоглощающей целостности, превращался в значимый для поздневедийской
культуры объект описания хотя бы в той мере, в какой он всей присущей ему конфигурацией и всем своим содержанием воспроизводил,
причем самым практическим и чувственно переживаемым образом,
востребованный еще до этого опыт трансформации жертвователя в целостную, но одновременно и размытую с точки зрения дейксиса особу,
лишенную четкости внешних своих пределов из-за включения в себя
в качестве принципиально неотчуждаемой плоти неопределенно расширяющийся круг сородичей.
Не берусь судить, насколько ответ, сформулированный таким образом, является исчерпывающим в предметном отношении. Скорее всего
существовали и другие мотивы, действовавшие в том же направлении.
70