Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент)

Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент) / перевод, вступ. статья и примеч. В.Н. Романова. —М.: Вост. лит., 2009. — 383 с.

OCR
три слога, sat-ti-yam, соотнося первый из них с бессмертным началом, второй — со смертным, а третий — с началом соединительным, которое связывает (yacchati — от корня yam) два первых в единую двоицу. При желании можно, конечно, ставить ударение именно на расхождении между ЧхУп VIII.3.5
и БрУп II.3.1 в трактовке «истинности» слова satya (ср. BuitenenJ.A.B. van.
The Speculations on the Name 'satyam' in the Upanishads. — Studies in Indian
Linguistics. Festschrift in honor of Prof. M.B. Emeneau. Poona, 1968, с 59).
Более важным, однако, представляется здесь то, что суть дела и в том и другом случае остается неизменной. Слово satya, употребленное в качестве
тайного имени Брахмы, уже подразумевает двусоставность его целого, одновременно заключающего в себе (как и в случае с Праджапати) и воплощенное начало и невоплощенное, и смертное и бессмертное. Более того,
в перспективе медитативных процедур (upasana) подобное расхождение на
уровне рассуждений (mimansa) между «Брихадараньякой» и «Чхандогьяупанишадой» оказывается в конечном счете вообще неактуальным, поскольку при таком почитании Брахмы медитировать надо было на само слово satya, которое при любом его толковании оставалось непосредственным
воплощением искомого упасакой единства, лежащего за пределами какой
бы то ни было двойственности.
И действительно, из намерения {совершать жертвенные обряды) составлен вот этот пуруша (atha khalu kratumayo 'yam pmusaK). — У Эггелинга: «Now, man here, indeed, is possessed of understanding». Сыркин в параллельном месте «Чхандогья-упанишады» ту же фразу переводит: «Воистину,
человек состоит из намерения» (ЧхУп III. 14.1); у Сенара: «L'homme est volonte». Все три переводчика, несмотря на частные расхождения в понимании
kratu, склонны, судя по всему, расценивать данную фразу как своего рода
универсальную сентенцию относительно человеческого естества, причем сентенцию изначально близкую и понятную нам именно по причине универсальности этого самого человеческого естества. Дело в таком случае остается за
малым — уточнить смысловую направленность высказывания, подобрав для
ключевого kratu подходящее и приемлемое для нас (тоже ведь «человеки»)
словарное значение. Никак не унижая нашего человеческого достоинства,
укажу, однако, что по крайней мере мужами-пурушами мы все-таки не являемся и вовсе не помышляем претвориться в Агни-подобного (или какого-либо
другого) Атмана-Пурушу, к чему в конечном счете стремится всей своей жизнью ритуалист. Да и само kratu — это вовсе не общечеловеческое и, так сказать, объектно-нейтральное намерение, понимание, воля и т.п. Будучи производным от кг («замышлять, устремляться мыслью»), оно приобрело в поздневедийский период дополнительные коннотации, сблизившись по своему
смыслу со словом кагтап («деяние», как правило, «жертвенное»), являющимся дериватом глагола кг («делать, совершать»). Оставляя в стороне вопрос
о причинах подобного сближения — во всяком случае, это, скорее всего, не
есть результат простого непонимания старого ведического слова, как полагал
Барроу (ср. Барроу Т. Санскрит. М., 1976, с. 42) — мы тем не менее с полным
правом можем говорить о том, что в поздневедийской системе ожиданий, семантическое ядро которой составляла яджна, векторно-определенное kratu
350