Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент)

Шатапатха-брахмана: книга I; книга X (фрагмент) / перевод, вступ. статья и примеч. В.Н. Романова. —М.: Вост. лит., 2009. — 383 с.

OCR
ли-то они именно сатьей, причем и в том смысле, что их слова непременно сбываются, но и в том, что они, приняв участие в общей с людьми трапезе, просто не могут уже в силу своей этой сатья-природы не
исполнить желаний жертвователя, ибо противное означало бы анриту — противоправное неисполнение ими своих ответных обязательств.
В том же контексте, когда мантры однозначно противостоят «человечьему» слову, последнее как вредящее яджне начало неизбежно
должно было ассоциироваться с анритой, и разумеется, вовсе не потому, что оно — греховная ложь в нашем понимании этого слова; мирская речь, будучи необязательной в смысле сбываемости и изначально
чреватая возможностью «выкидыша», просто нарушает необходимую
«симфонию», препятствуя тому, чтобы желания жертвователя сбылись, став таким образом сатьей.
Если вывод наш этот верен и нам хотя бы отчасти удалось приладиться к мысли ритуалиста, то мы, дойдя вместе с ним до последнего
ее проявления, должны бы столкнуться с парадоксальным требованием полного отказа от мирского слова уже за пределами яджны — когда
запрет на него распространяется на всю повседневную жизнь жертвователя. Вот он, положим, разводит жертвенные огни и принимает на себя
обет каждодневно после совершения агнихотры почитать их, поддерживая до конца жизни. Коллизия, возникавшая при этом, состояла
в том, что теперь он должен вроде бы неукоснительно держаться сатьи,
но как же можно было совсем обойтись без повседневной речи?! Решаться этот вопрос мог по-разному, но главное, как о том свидетельствует «Шатапатха-брахмана», что он и впрямь возникал:
«Поистине, уход за (жертвенным огнем после его) разведения
(и вбирания в себя вместе с вдыханием его дыма состоит в) сатье.
Тот, кто говорит сатью, дает ему разгореться (внутри себя) так же,
как если бы окроплял он этот разожженный огонь маслом. Жизненная сила (tejas) его становится все больше, день ото дня становится ему лучше. А вот кто говорит анриту, тот гасит его так же,
как если бы окроплял он этот разожженный огонь водой... Поэтому
пусть говорит он только сатью.
Из-за этого и сказали родственники Аруне Аупавеши: „Ты совсем
устарел. Разведи для себя два огня, (чтобы набраться силы)". И сказал он: „Значит, вы шворите мне: 'Стань молчальником (vacamyama
eva-edhi)!' Поистине, кто развел огни, не должен говорить анриту.
Не говорить же анриту он только и может, когда не говорит совсем.
Только тогда уход (за жертвенным огнем действительно становится)
47
сатьей (и прибавляет силы)!"» (ШБр И.2.2.19-20) .
47
Перевод Эггелинга неверен, и в приложении Additions and Corrections (SBE.
Vol. XII, p. 452) он исправляет его.

32