Августин Аврелий. Творения. Том 4. О граде Божием. Книги XIV-XXII

Августин Аврелий. Творения. Т.4. О граде Божием. Книги XIV-XXII. — СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-Пресс, 1998

Блаженный Августин (Sanctus Aurelius Augustinus) (354-430) — величайший из отцов древней Церкви (dostores ecclesiae) христианского Запада, оказавший огромное влияние на все дальнейшее развитие христианской мысли, этических взглядов и церковного устройства. В данном томе предложены заключительные книги философско-теологического трактата «О граде Божием» — самого известного произведения, в котором сведены воедино основные положения разработанной им христианской доктрины, отчасти принятые всей христианской церковью, отчасти — только католической ее ветвью, а некоторые из положений (например, о предопределении в полном его объеме) — кальвинистской и рядом других протестантских церквей много веков спустя. В книге использованы переводы Киевской Духовной Академии начала XX века, выполненные профессорами Академии с большой текстологической тщательностью и с превосходным знанием церковно-богословских реалий раннего христианства. Тексты печатаются в современной редакции. Для самого широкого круга читателей.

OCR
душевной болью вникнет в эти виды зла, такие тяжкие,
такие ужасные, такие жестокие, тот признает в них бедствие.
А кто терпит их или размышляет о них без душевной
боли, тот уже по самому этому слишком жалок, когда
считает себя блаженным, потому что потерял и само
человеческое чувство.
*
Глава VIII
Если не случится незнания, похожего на глупость,
которое, однако же, в несчастных условиях настоящей
жизни случается часто, что другом считается враг, а врагом
ДРУГ, — единственное, что утешает нас в этом человечес­
ком обществе, переполненном ошибками и скорбями, это
нелицемерная преданность и взаимная любовь между истин­
ными и добрыми друзьями. Но чем больше и в больших
местах мы их имеем, тем больше и чаще боимся, чтобы
не случилось с ними какого-нибудь зла из этой массы
зол настоящего века. Мы беспокоимся не только о том,
чтобы они не пострадали от голода, войн, болезней, плена,
чтобы в самом том рабстве не потерпели чего-либо такого,
чего мы и придумать не в состоянии; мы опасаемся даже
(и опасения наши в этом случае гораздо более горьки),
чтобы их дружба не перешла в вероломство, в злобу, в
лукавство. И когда подобное случается (а случается тем
чаще, чем их самих больше и в больших они находятся
местах) и доходит до нашего сведения, кто в состоянии
понять, кроме самого чувствующего, те муки, какие терзают
наше сердце? Лучше бы мы желали слышать о их смерти;
хотя без скорби мы не можем слышать и об этом. Ибо
если жизнь их по причине утешений дружбы радовала
нас, то их смерть не может не причинить нам печали.
Не допускающий такой печали пусть не допускает, если
может, дружеских разговоров; пусть запретит само чувство
дружбы; пусть с дикой оцепенелостью души разорвет все
человеческие связи или пусть укажет способ пользоваться
ими так, чтобы из них не следовало никакой приятности
для души. Если же это решительно невозможно, то как
334