Древлебиблиотека / Начало / Аверинцев С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность» // Риторика и истоки европейской литературной традиции. -М.:Языки русской культуры, 1996. -448с.

Греческая «литература» и ближневосточная «словесность»

(Противостояние и встреча двух творческих принципов)

Аверинцев С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность» // Риторика и истоки европейской литературной традиции. -М.:Языки русской культуры, 1996. -448с.

1. Противостояние

Что общего у Афин и Иерусалима?

Тертуллиан, О неправомочности еретиков, гл. 7.

Были времена, когда в Европе твердо верили, что история мировой литературы начинается не откуда-нибудь с середины, а точно с самого начала, с начала всех начал - с античности: В начале была Греция… Предполагалось, что доэллинский мир знал словесное творчество, однако стихийное, бессознательное, безличное1 и притом поставленное на службу внеэстетическим, жизненно утилитарным целям, между тем как в литературной культуре, как таковой, этому миру было отказано; только греки положили начало феномену литературы, изобрели и разработали одну за другой жанровые формы, выстроили из них стройную систему и довершили свои благодеяния тем, что создали теорию литературы, или поэтику, в своих наиболее общих основаниях значимую и поныне.

Чтобы верить в такую картину, необходимо видеть догреческий и внегреческий мир куда более темным, а классическую Элладу - куда более ясной, цивилизованной, похожей на Европу Нового времени, чем они были на деле. Больше никто и никогда не сможет увидеть их такими. Мы стали куда богаче наших предков: открытия и дешифровки дарили нам один шедевр за другим - Сказку о двух братьях и эпос о Гильгамеше, Песнь арфиста и Повесть о невинном страдальце, вавилонские покаянные псалмы и гимны Атону, угаритские поэмы и хеттские хроники; весь этот материал позволил заново увидеть литературный облик искони знакомого и все же малопонятого Ветхого Завета. Мы узнали, какой зрелой, тонкой, дифференцированной могла быть древневосточная литература; одновременно выяснилось, как много темного и архаического присутствовало в составе самой греческой культуры. Мы стали разумнее: самоуверенный европоцентризм, с легким сердцем деливший народы на творческие и нетворческие, окончательно выявил для нас свою интеллектуальную и нравственную несостоятельность. Все это объективные результаты научного (и не только научного) развития, которые никому не дано взять назад.

Стоит подумать, однако, не было ли у классицизма своих резонов, с которыми мы обязаны считаться - пусть на совершенно ином уровне - и ныне? Не отражало ли его наивно-четкое представление о Греции как абсолютной точке отсчета на линии литературного развития некий аспект истины?

Мы с привычной легкостью говорим не только о вавилонской литературе или о древнееврейской литературе, но также о хеттской литературе, о хурритской литературе, о финикийской литературе, о самаритянской литературе. Была литература у греков, и была литература у финикийцев. Конечно, всякому ясно, что национальный облик и художественные достижения этих двух литератур весьма различны, но не об этом идет речь. Речь идет о другом: предполагается, что все различия между ними укладываются в рамки одного равного себе понятия литературы, так что само слово литература употреблено оба раза в принципиально одинаковом смысле. Примерно так: более ранние хронологически и, как сказали бы несколько десятилетий назад, стадиально более архаичные литературы народов Ближнего Востока осуществили такие-то и такие-то достижения, а греки пошли дальше, сделали еще один, дальнейший шаг по этому же пути, осуществили дальнейший прогресс (ведь за словом прогресс и стоит образ непреклонного поступательного движения по раз начатому пути)2.

Но справедливо ли это? Не вернее ли сказать, что литературы древнего Ближнего Востока, взятые как одно целое, и литература античной Греции, взятая опять-таки как целое, суть все же явления принципиально различного порядка, не соизмеримые между собой, не поддающиеся никакому сопоставлению в категориях уровня или стадиальности - что это не стадии одного пути, но, скорее, два разных пути, которые разошлись из одной точки в различных направлениях? В самом деле, возможно ли приложить одни и те же критерии жанровой разработанности, авторской оригинальности и т. п., скажем, к Иезекиилю и Софоклу? Если мы признаем то и другое в одном и том же смысле слова литературой, мы нанесем обиду сразу обеим сторонам: во-первых, мы незаслуженно оскорбим греков, ибо сведем на нет, растворим в универсальных категориях всю неимоверность, всю уникальность инициативы, принадлежащей им и только им; во-вторых, мы унизим и негреков, ибо станем мерить их самобытные достижения чужой для них греческой меркой и описывать эти достижения в терминах еще-не - еще не дошли, еще не поняли3. Если уж пользоваться пространственной метафорикой пути - греки не опередили своих ближневосточных соседей, не продолжили их путь, а пошли совсем в иную сторону, с каждым своим шагом отдаляясь от их цели, чтобы приблизиться к своей цели. В Греции произошло то, чего не то чтобы не успело произойти, а принципиально не могло и не должно было произойти в библейском мире: литература впервые осознала себя именно литературой, то есть самозаконной формой человеческой деятельности, явно для себя противостоящей всему, что не есть она сама, например стихийному экстатическому вещанию пророков, а также культу, обряду, быту и вообще жизни. Слов нет, до новоевропейского пафоса специализации греческой классике еще очень далеко; ее литература глубоко укоренена в полисном бытии4, но укоренена она в нем именно как дерево, связанное с почвой корнями, но растущее вверх, прочь от почвы.

Возьмем предельный случай: когда Демосфен произносит на агоре свои речи, составленные по правилам риторского искусства и тщательно выученные наизусть, - это есть политическое использование литературы (менее всего чуждое и Новому времени), которое решительно ничего не меняет в глубинном факте автономности литературы. Литература, связанная с жизнью, уже тем самым не есть литература, пребывающая внутри жизни (понятие внутрижизненности, или внутриситуативности библейского типа литературы, пока определяемое чисто негативно, по противоположности к инициативе греков, будет дополнительно выяснено ниже).

Что было внешним знаком, сигнализирующим о том, что автономизация греческой литературы бесповоротно совершилась? Мы можем ответить на этот вопрос вполне четко: возникновение специальной теории литературы, поэтики, литературной критики и филологии. Литература, допускающая подобного рода рефлексию над своими результатами, есть явление совершенно иного порядка, чем литература, которая по самой сути своей этого не допускает. Уже Демокрит писал сочинения О поэзии5, О Гомере, или О правильном выговоре и редких речениях, О красоте слов, О благозвучных и неблагозвучных звуках речи, О песни6. Своей полной зрелости греческая теория литературы достигает в Поэтике Аристотеля.

Если разрешить себе такой взгляд на вещи, который непозволителен при филологическом анализе обособленных явлений, но неизбежно входит в условия игры, как только мы берем историко-культурные эпохи в их целостности, можно утверждать, что сама возможность демокритовско-аристотелевской рефлексии над литературой некоторым образом была содержательно заложена в художественной практике уже самых ранних греческих поэтов, начиная с Гомера (недаром последнему посвящены целое сочинение Демокрита и ряд важных замечаний Аристотеля). Между Гомером и греческой теоретической поэтикой существует смысловое соотношение вопроса и ответа. Методы и категории Аристотеля столь же органично связаны с художественной структурой Илиады или Царя Эдипа, сколь лишены смысла в приложении к Книге Исайи или к Повести об Ахикаре. Греческая литература всей своей сутью как бы требует, чтобы ее мыслили как предмет теоретической поэтики; в этом смысле потенциальная соотнесенность с возможностью теоретической поэтики есть характеристика всей греческой литературы, включая те ее произведения, которые возникли задолго до рождения поэтики. Но, осознав себя в качестве литературы и внутренне вычленившись из нелитературы, литература в некотором смысле впервые становится собой, а значит, старомодное представление, согласно которому литература родилась в Греции, имеет свои резоны.

Еще раз повторим: дело совсем не в том, что литература, не осуществляющая такого самоосознания и самоопределения, якобы непременно ниже, беднее или примитивнее, нежели литература, осознавшая себя. Она не ниже, она по сути своей иная, и самый термин литература получает в приложении к ней существенно иной смысл. Обратимся на минуту от истории слова к истории мысли. Общепринятое обыкновение до сих пор заставляет всех говорить - с полным основанием! - что философия впервые родилась в Ионии и что ее основателем, самым первым философом средиземноморского круга был Фалес, хотя все отлично знают, что древние египтяне, вавилоняне, иудеи и до него куда как серьезно задумывались над глубинными вопросами жизни и смерти. Нельзя утверждать, что Книга Иова уступает в глубине самым прославленным порождениям греческой философии (на каких весах можно было бы проверить такой приговор?..); и все же Книга Иова являет собой все что угодно - мудрость, может быть, философствование7, но во всяком случае не философию. Вся мысль египтян, вавилонян и иудеев в своих предельных достижениях не философия, ибо предмет этой мысли не бытие, а жизнь8, не сущность, а существование, и оперирует она не категориями, а нерасчлененными символами человеческого самоощущения-в-мире, всем своим складом исключая техническо-методическую правильность собственно философии.

В отличие от них греки, если позволительно так выразиться, извлекли из жизненного потока явлений неподвижно-самотождественную сущность9 (будь то вода Фалеса или число Пифагора, атом Демокрита или идея Платона) и начали с этой сущностью интеллектуально манипулировать, положив тем самым начало философии. Они высвободили для автономного бытия теоретическое мышление, которое, разумеется, существовало и до них, но, так сказать, в химически связанном виде, всегда внутри чего-то иного. В их руках оно впервые превратилось из мышления-в-мире в мышление-о-мире10. Но совершенно аналогичную операцию они проделали со словом, изъяв его из житейского и сакрального обихода, запечатав печатью художественности и положив тем самым - впервые! - начало литературе. В этом смысле литература, скажем, библейского типа может быть названа поэзией, писанием, словесностью, только не литературой в собственном, узком значении термина. Она не есть литература по той же причине, по которой ближневосточная мысль не есть философия.

В обоих случаях мы высказываем не оценку их уровня, а характеристику их сущности, мы отмечаем не их мнимую неполноценность сравнительно с литературой и философией греческого типа, а их глубокие типологические отличия от последних. Существенно, что в обоих культурных мирах - ближневосточном и эллинском - совершенно различен социальный статус литературного творчества. Ближний Восток знает тип мудреца (древнеевр. hkm) - многоопытного книжного человека, состоящего на царской службе в должности писца и советника, а на досуге развлекающегося хитроумными сентенциями, загадками и иносказаниями (притчами - древнеевр. msljm); идеализированный портрет такого мудреца - Ахикар; из рук мудрецов вышли Поучения Птаххотепа и Книга Притчей Соломоновых, Беседа разочарованного со своей душой, Екклесиаст и другие шедевры учительной словесности. Палестина знала еще тип пророка (возвестителя, древнеевр. nbj') - экстатического провозвестника народных судеб, несравнимо более склонного к нонконформизму, чем мудрецы, кормившиеся из рук сильных мира сего. Когда речения пророков получали письменную фиксацию, возникали весьма своеобычные произведения, без которых немыслим облик Библии. Но ни мудрецы, ни тем паче пророки никоим образом не были по своему общественному самоопределению литераторами. Ученость на службе царя, вера на службе бога - и словесное творчество всякий раз лишь как следствие того и другого служения, всякий раз внутри жизненной ситуации, которая создала отнюдь не литературными интересами.

Конечно, зрелый тип профессионального литератора, который больше страшится за честь своего стиля, чем за собственную гражданскую честь11, и в Греции возникает только в эпоху эллинизма (хотя некий прообраз этого типа явили изумленному миру уже софисты); каждый может вспомнить знаменитую эпитафию Эсхила, похваляющуюся его подвигами на поле брани и не проговаривающуюся ни единым словом о его трагедиях. Все это так. И все же черты литератора проглядывают уже в зачинателях греческой поэзии, и притом с каждой эпохой все отчетливее. Легендарный образ Гомера, как он дан его жизнеописаниями, но также им самим - в лице Демодока (Одиссея, песнь VIII) - являет, разумеется, родовые черты бродячего певца-сказителя, известные едва ли не всем народам мира, но при этом так, что в эти черты с необычной эмфазой вкладывается смысл отрешенной созерцательности, жизни только для своего искусства12. Гесиод, критикуя поэтический принцип героического эпоса, выступает с авторской декларацией, с литературной программой, он проектирует собственное творчество, сознательно противопоставляя себя одной поэтической традиции и основывая другую (Теогония, стр. 1-24). Земледелец, обращающийся к земледельцам, он отделен от собратьев тонкой, но ощутимой чертой: своим литераторством13.

Но особенно показательно другое - в Греции мы имеем перед собой совершенно чуждый Ближнему Востоку тип непризнанного гения, непонятого новатора, пролагателя новых путей, которому остается только уповать на признательность потомства14. Черты этого типа начинают проступать уже во второй половине VI столетия до н. э. (например, в сетованиях философа и поэта Ксенофана на традицию, определяющую почет грубым атлетам, а не ему, носителю новых духовных ценностей); свою окончательную отчетливость они обретают в эпоху Еврипида, этого классического меланхолика, явившего грекам образец творческого одиночества. Но ближневосточная литература, столь неимоверно осведомленная в самых разнообразных оттенках человеческой потерянности и злополучности, отлично знающая муки праведника среди злодеев (сквозной мотив Давидовых псалмов) и мудреца среди глупцов (шумерская поэма, известная под названием Человек и его личный бог, целый ряд ветхозаветных текстов) - эта обильная слезами литература ни в одной из своих многочисленных исповедей не дает самочувствия гения среди толпы: такой психологический комплекс в библейском мире просто неизвестен. Мы не могли бы объяснить ближневосточному человеку, что такое творческое одиночество, и не только потому, что он никогда не приписывал себе способности творить15 (откуда и проистекает неведомое Греции целомудрие его как бы неличного вдохновения), но и потому, что у него не было опыта подлинного одиночества - такого одиночества, которое не есть только пустота (покинутость, оставленность, на которую так горестно жалуется лирический герой 37/38 псалма16), но и позитивная смысловая наполненность (пафос дистанции). Человек в Библии никогда не остается по-настоящему один, ибо даже тогда, когда рядом с ним нет людей, его утешающий или грозящий Бог всегда рядом, и его присутствие дано как нечто до крайности насущное, конкретное, ощутимое, так что для холодной интеллектуальной отстраненности от всего сущего просто не остается места. Понятие толпа17 на библейский язык непереводимо: конечно, вокруг человека ходят злодеи, которые злоумышляют против его жизни, жестоковыйные грешники, до которых ему необходимо докричаться, если он пророк, глупцы и неучи, среди которых ему скучно, если он мудрец, но все они в принципе пребывают на той же плоскости бытия, что и он сам. Интеллектуальный фокус внутреннего самодистанцирования, наилучшим образом известный интеллигентному греку со времен Сократа и Еврипида, здесь не в ходу.

Каждое слово Библии говорится всякий раз внутри непосредственно-жизненного общения говорящего со своим Богом и с себе подобными: так, пророк отнюдь не имеет претензий создать некий шедевр на века, έτήμα εις άεί во вкусе Фукидида, но зато желает быть по-человечески услышанным, и притом незамедлительно18. Потому это слово - принципиально неавторское слово, брошенное на волю потока, предоставленное всем превратностям непрекращающегося разговора. В разговоре неважно, кто сказал слово: у любого творца слишком много сотворцов - прежде всего, разумеется, его Бог, затем мудрецы былых времен, из сокровищницы которых он может невозбранно черпать, не страшась упрека в плагиате, и, наконец, вся народная общность, включенная в ситуацию разговора. Важно другое - что слово вообще было сказано, вошло в состав разговора и зажило в нем, беспрерывно меняясь в зависимости от его перипетий.

Отсюда вытекает сущностная анонимность литературы ветхозаветного типа, присутствующая даже тогда, когда текст несет на себе имя его создателя (как сочинения пророков). Само собой разумеется, что эта анонимность ни в коем случае не означает безличности: кто, в самом деле, спутает ироническую сосредоточенность Екклесиаста с яростными интонациями Книги Иова или с вдохновенно-резонерским голосом Книги Притчей Соломоновых? В древнееврейской литературе много своеобычнейших личностей, но нет ни одной индивидуальности. Личностью человек бывает - или не бывает - независимо от того, что он о себе думает, в качестве индивидуальности он самоопределяется - или не самоопределяется - в своем сознании. Исповедуется личность, самоопределяется индивидуальность; а самоопределиться - это значит провести мысленный предел между собой и не-собой, осознать себя как неделимый и от всего отделенный, равный себе самому атом19. Поэтому личность может быть и коллективной (ср. учение о всечеловеческой душе Адама в еврейской мистике), между тем как коллективная индивидуальность - просто нонсенс. Во всем Ветхом Завете немного таких личностных книг, как пророчество Исайи; и все же мы непреложно знаем, что в ее создании участвовали различные лица, разделенные огромными промежутками времени (от 740 г. до V в. до н. э.), которые, однако, творили всецело в духе ее первого зачинателя, подчиняясь изначально заданному ритму мысли и слова20.

Итак, понятие индивидуального авторства неизвестно ближневосточным литературам; его функционально замещает понятие личного авторитета. Авторитет личности Исайи - вот что скрепляет воедино и освещает труды Девтероисайи и Тритоисайи. Чтимое имя Имхотепа, или Давида, или Соломона есть всякий раз метка, указывающая на особое значение сборника, которому это имя присвоено (здесь даже нельзя говорить о мистификации, о литературном подлоге, ибо понятие литературного подлога предполагает понятие литературного авторства). Личное имя - это символ, и употребление таких символов по-своему логично. За основанием иерусалимского культа Йахве стоит образ и авторитет Давида; поэтому связанные с этим культом песнопения, возникшие в различное время, созданы во имя Давида или от его имени21, а потому суть Давидовы псалмы. За палестинской традицией, общей для всего Ближнего Востока культуры мудрого афоризма (ср. египетские книги поучений), стоит воспоминание о временах Соломона, при дворе которого впервые прижилась космополитическая утонченность; поэтому антология сентенций поставлена под знак имени Соломона, как Книга Притчей Соломоновых22. Отсутствие понятия об авторстве, этого неотъемлемого атрибута литературной психологии, вполне логично, коль скоро литературное слово живет внутри жизненной (а не духовной, не культурной) ситуации общения. Так обстояло дело и в Египте, и в Вавилоне, и едва ли не более всего в Палестине.

Греки пошли по иному пути. Эти изобретатели изобрели совсем особый, опосредованный, объективированный тип коммуникации-через-литературу, сознательно отделенной от жизненного общения. Со стихией разговора они поступили по-своему, переместив его внутрь литературного произведения и создав драматические жанры и прозаический диалог: теперь уже не литература омывается волнами длящегося разговора Бога и людей, а разговор искусственно воссоздается, имитируется, стилизуется средствами литературы. Диалог как литературный жанр! Это греческое изобретение едва ли не наиболее отчетливо выявило коренную недиалогичность23 греческой литературы. Как известно, лучший цвет литературного диалога - это диалоги Платона, а их самый главный герой, самый непременный персонаж и самый яркий образ - Сократ. Но что такое платоновский Сократ? Это идеал радикально недиалогического человека, который не может быть внутренне окликнут, задет и сдвинут с места словом собеседника, который в пылу спора остается всецело непроницаемым, неуязвимым, недостижимым для всякого иного я, а потому в состоянии манипулировать партнерами в беседе, двигать ими, как вещами, сам никем не движимый. Такой образ - гениальный литературный коррелят эллинских философских концепций самодовлеющей сущности: и неделимого единого элеатов, и демокритовского атома, и платоновского сущностно-сущего (которое, как известно из Тимея, р. 28 А, никогда не рождается и никогда не преходит, но всегда есть), и того неподвижного Перводвигателя, о котором будет учить Аристотель. Это индивидуальность в полном смысле слова, некое в себе (греч. καθ᾿ αύτό)24. Но чтобы быть раскрытым для сущностного диалога, надо как раз не довлеть себе, надо искать источник жизни, источник воды живой (древнеевр. mqwr hjjm, mqwr mjm hjjm) вне себя, в другом, будь этот другой человек или Бог, я должно нуждаться в ты. В Библии никто не стыдится нуждаться в другом; человек жаждет и алчет преданности другого человека (ср. уже цитированный псалом 37/38) и милости Бога, но и Йахве яростно, ревниво, почти страдальчески домогается человеческого признания. Греческая философия создает идеал самодовления (αυτάρκεια25). Греческий мудрец тем совершеннее, чем меньше он нуждается в ком бы то ни было другом26, а философское божество греческих доктрин, этот абсолютизированный прототип самого философа, уже безусловно довлеет себе и невозмутимо покоится в своей сферической27 замкнутости, ибо для него, как мы это знаем уже из Ксенофана, не приличествует куда-либо - но, значит, и к кому-либо! - порываться28. Вот что стоит за образом Сократа, этого недиалогического руководителя диалогов.

Но ум, не подвластный чужому окликанию, высвободившийся из диалогической ситуации, создавший дистанцию между собой и другим я, получает невиданные доселе возможности для подглядывания и наблюдения за другими и за самим собой со стороны, для объектной характеристики и классификации чужих я. Те же диалоги Платона являют пример такой тонкости в воспроизведении речевых повадок каждого персонажа (то, что в терминах греческой риторической теории именуется эпопеей), какую мы тщетно будем искать во всей сумме дошедших произведений ближневосточных литератур. Гораций так обобщит эту практику высокохудожественного передразнивания чужих интонаций:

Разница будет сильна: божество говорит ли, герой ли,

Старец преклонный ли, юноша ль пылкий еще и цветущий,

Властной матроны ли речь, иль кормилицы ревностной слово,

Странника речь ли, купца, иль владельца цветущего поля,

Колх, ассириец ли, Фив уроженец или Аргоса.

(Пер. А.В. Артюшкова)

Становление описываемого Горацием принципа речевой характеристики персонажа было возможно лишь на основе последовательно объектного, наблюдающе-отстраненного подхода к иному я. Чтобы схватить и выделить предметную структуру чужого голоса (в бахтинском смысле слова), необходимо сделать с целокупностью диалога то, что Демокрит сделал с целокупностью космоса - разъять ее в своей мысли на атомы монологов, сталкивающиеся в своем взаимодействии, но принципиально непроницаемые друг для друга; всякий иной подход к диалогу речевой характеристике противопоказан29. Но что это такое - личность, понятая объективно, чужое я, наблюдаемое и описываемое, как вещь? Греки ответили на этот вопрос одним словом: "характер" (χαρακτήρ). Слово это по исходному смыслу означает либо вырезанную печать, либо вдавленный оттиск этой печати, стало быть, некий резко очерченный и неподвижно застывший пластичный облик, который легко без ошибки распознать среди всех других. Можно выстроить ряд из таких характеров, наколов каждый на свою иголку, как жуков в энтомологической коллекции, и с цепкой наблюдательностью натуралиста отмечать различия: это и было сделано на рубеже IV и III вв. до н. э. Феофрастом, учеником великого систематизатора Аристотеля и автором трактата Ήθικοι χαρακτήρες (Нравственные характеры). Примечательно, что Феофраст вышел из перипатетической школы, давшей столь мощный импульс естественным наукам, и сам весьма серьезно занимался ботаникой и минералогией. Его описания льстеца, пустослова, болтуна, бессовестного, мелочного и т. п., его тонко разработанная феноменология типов человеческого поведения - точный коррелят художественной практики античных драматургов, дошедшей до полной систематизированности в так называемой новой аттической комедии с ее набором амплуа. Общеизвестно, что античные драматические жанры детерминированы в своем подходе к характеристике человека употреблением маски и что сами слова, передающие в классических языках понятие личности (греч. πρόσωπον, лат. persona), означают театральную маску и театральную роль30. Маска - это больше лицо, чем само лицо: такова глубинная предпосылка, которая не может быть отмыслена от всей античной философской и литературной концепции характера. Необходимо уяснить себе: личность, данная как личина, лицо, понятое, как маска, - это отнюдь не торжество внешнего в противовес внутреннему или, тем паче, видимости в противовес истине (с греческой точки зрения, скорее, наоборот, ибо лицо - всего-навсего становящееся, и постольку чуждо истине, зато маска - сущее, как демокритовский атом и платоновский эйдос, и постольку причастна истине). Неподвижно-четкая, до конца выявленная и явленная маска - это смысловой предел непрерывно выявляющегося лица. Лицо живет, но маска пребывает. У лица есть своя история; маска - это чистая структура, очистившаяся от истории и через это достигшая полной самоопределенности, массивной предметной самотождественности. Маска дает облик лица овеществленно, объективно, статуарно, как полный набор и специфическое чередование выпуклостей и впадин в единожды напечатленном и навечно застывшем отпечатке печати (χαρακτήρ!).

Открытие характера было великим открытием мысли и воображения. Конечно, люди всегда знали, что они различаются между собой телом и нравом, что среди них есть храбрецы и трусы, буйные и тихие, трудолюбцы и празднолюбцы, праведники и злодеи: чтобы отчетливо уразуметь эти отличия, не было надобности в характерологии феофрастовского стиля. Ближневосточные литературы дают здесь совсем не мало: какие проницательные наблюдения над психологией лжи мы находим в псалме 11/12, какой образ лености - в 26-й главе Книги Притчей Соломоновых! Но вот что знаменательно: это каждый раз психология лжи, а не лжеца, образ лености, а не характер, не маска лентяя. Душевные свойства описываются в Библии как динамическая энергия, а не как предметный атрибут. К поэтике Ближнего Востока можно приложить характеристику Д.С. Лихачева, относящуюся к поэтике древнерусской литературы XIV-XV вв.: Психологические состояния как бы освобождены от характера… Авторы описывают психические состояния, игнорируя психологию человека в целом, его характер. Чувства как бы живут вне людей, но зато пронизывают все их действия, смешиваются с чувствами автора…31 Напротив, греки увидели телесно-душевный облик человека, его эйдос и этос, его характер как систему черт и свойств, как целостную и закономерную предметную структуру, подлежащую наблюдению в последовательном ряде ситуаций. Каждая черта должна быть схвачена в соотнесенности со всеми другими, для каждой интонации, каждой повадки, каждого телодвижения и жеста должно быть отыскано место внутри этой структуры. Если в Библии душевное состояние дается как всенаполняющая стихия страдания или ликования, добра или зла, как один из общих модусов человеческой вселенной, внутри которой ощущают себя и автор, и читатель, то у греков оно гораздо более однозначно и жестко локализуется в замкнутом, пластично-выпуклом индивидууме, как объект философского или художнического рассмотрения со стороны, а то и мысленного эксперимента. Описывая своего брюзгу, Феофраст и в самом деле все время экспериментирует: а как поступит брюзга, если помыслить его в такой-то ситуации? а что он скажет, если поместить его в такие-то обстоятельства? Такая умственная игра предполагает, что каждый человек детерминирован в своих самопроявлениях своей природой (φύσις), своим нравом (ήθος): по словам Гераклита, нрав человека есть его демон, иначе говоря - его судьба (Frgm. В 119 Diets; аналогичные сентенции у Эпихарма, Демокрита, Платона). То, что человек есть брюзга или льстец, мыслится данным столь же непреложно, столь же наглядно и выразительно, но также и столь же вещно, столь же объективно, как и его рост или форма его носа. Внутренняя маска человека в принципе подобна его внешней маске, и между обеими масками должно существовать структурное соответствие: отсюда интерес греков к науке физиогномике32, оказавшей, между прочим, огромное влияние на всю художественную практику античной литературы33. Физиогномическая культура наблюдения дала греческой литературе возможности, которые были неведомы словесности Ближнего Востока. Дело не в том, что там недоставало выразительных личных образов, взывающих к чувству читателя: они были, и еще какие! Но эти личные образы предложены нашему восприятию в принципе не как маски, не как характеры. Какой яркий образ - уже сам Йахве, этот Бог-Ревнитель, огнь поядающий, который с таким мучительным неистовством, с такой страшной настойчивостью требует от человека любви и верности! И все же Йахве - все, что угодно, только не характер34; самая его сущность заключена в том, что он есть Бог незримый, с Которым можно вступать в разговор, но Которого никоим образом нельзя наблюдать, разглядывать и воссоздавать в пластическом образе35. Ут-Напиштим и Авраам, Гильгамеш и Гидеон, Ахикар и Самуил, Синухе и Мардохай - живые образы, но не характеры; а если мы вычитываем из библейского повествования характерологические сведения, скажем, об избалованном и самоуверенном, но одновременно чистом и мудром красавце Иосифе, о сумрачном Сауле, о ловком и вдохновенном, удачливом и многострадальном Давиде, о праведном спорщике Иове, в последней глубине мучений все же упоенном возможностью наконец-то поговорить со своим Богом начистоту, - мы, собственно говоря, накладываем изготовленную греками и усовершенствованную нами сетку координат на такую смысловую полноту, которая в самой себе этих координат не несет. Не таков опыт античной литературы, обобщенный Горацием в следующих профессиональных писательских рекомендациях:

…Ахилла ли славного вывести хочешь -

Гневен и бодр, неустанен, к мольбам неподатлив, свои пусть

Знает законы, всего пусть оружием он достигает,

Дикой, упрямой Медею представь, Иксиона коварным,

Ио блуждающей, жалкою Ино, печальным Ореста…

(Пер. А.В. Артюшкова)

Каждый облик четко очерчен в одном слове или в нескольких словах. Черты Ино сведены плачем, ее слова и жесты слезны (flebilis), Орест являет зрелище более мужественной скорби (tristis), в чертах Медеи застыла неукрощенная ярость (ferox и invicta), в чертах Иксиона - готовность к вероломству (perfidus)36; не кажется ли нам, что перед нами набор масок, разложенных в ряд? Гораций сжат и односложен, но каждый из перечисленных эпитетов дает твердое средоточие, вокруг которого может кристаллизироваться структура этоса и эйдоса. Вся внутренняя и внешняя осанка и повадка Медеи должны быть выведены из ее дикости и неукротимости, весь облик Ореста-матереубийцы должен быть окрашен в тона печали. И ветхозаветные герои имеют свои устойчивые и многозначительные эпитеты, которые, однако, начисто лишены характерологического содержания и дают не облик героя, а его место в бытии, его сан в мировой иерархии. Так, если Моисей именуется человеком Божьим, то ведь из этого сакрального титула можно узнать лишь о служении Моисея как вестника Бога среди людей, но отнюдь не о нем самом, как носителе тех или иных телесных или душевных черт. Такой эпитет ничего не рисует, в нем нет пластичности37.

Из вышесказанного вытекают два следствия, определяющие специфику греческой литературы перед лицом ближневосточной словесности. Следствия эти уже намечены в предыдущем изложении, и нам остается только обстоятельнее их выяснить.

Первое следствие - развитие авторского самосознания. Подходя к интеллектуально наблюдаемым и художественно воссоздаваемым личностям, как к атомоподобным индивидуумам и постольку пластично-замкнутым характерам, античный литератор необходимо должен был усмотреть такой же индивидуум и характер в своей собственной художнической личности; строя речевую характеристику персонажа, он должен был и свою авторскую речь сознательно оценить как характерную. Понятию индивидуального характера строго соответствует понятие индивидуального стиля; по-гречески оба эти понятия покрываются термином χαρακτήρ: χαρακτήρ τοΰ ανθρώπου (характер человека), χαρακτήρ τής:λέξεως (характер стиля38). Le style с'est l'homme - стиль - это человек; этот афоризм Бюффона уже был в более общей форме высказан Менандром39. Слово выражает индивидуальность автора и потому само индивидуально, оно запечатано авторской печатью (χαρακτήρ); так Дионисий Галикарнасский говорит об особом напечатлении, выдающем руку Демосфена, о примете или черте его манеры - ό Δημοσθένους χαρακτήρ40. Поэтому греческая литература утрачивает ту атмосферу внутренней анонимности, внутри которой работали писцы, мудрецы и пророки Ближнего Востока, - даже в том случае, если их имена оставались в памяти потомков41. Само собой разумеется, что представления греков и римлян о правах и обязанностях автора, о новаторстве и каноне, об оригинальности и плагиате весьма существенно отличались от наших42; важно, однако, что у них вообще были такие представления. Уже Феогнид в конце VI в. до н. э. озабочен тем, чтобы его авторское слово не смешивалось ни с каким иным, и надеется, что имя поучаемого мальчика Кирна послужит печатью (σφρηγίς), надежно удостоверяющей принадлежность шедевра:

Кирн пусть будет печатью на слове моем и сужденьи,

Так не посмеет никто мудрость похитить мою.

Так и никто не подменит речей моих золота - медью,

Всякий узнает тогда: «Вот Феогнидова речь,

Речь Феогнида-Мегарца… »43

(Пер. А. Пиотровского)

Правда, мы знаем, что упования Феогнида не сбылись, и в сборнике нравоучительных элегий, носящем его имя, подлинное безнадежно перемешано с подложным; равным образом, его современник и товарищ по жанру Фокилид Милетский, начинавший свои элегические и гексаметрические сентенции неустанным напоминанием: καί τόδε Φωκυλίδου (и это Фокилидово…), не уберегся от того, что его имя со временем использовали для мистификации, сочинив от его имени назидательную поэму в иудаизирующем духе44. Но вот что характерно: все это происходило именно в той сфере античной литературы, которая была для нее общей с ближневосточной словесностью мудрецов-хахамов - в сфере дидактической афористики (недаром те же элегии Феогнида на закате античности сопоставляли с Книгой Премудрости Соломоновой). Напротив, в жанрах, по-настоящему специфичных для литературы греческого типа, подобная размытость границ авторства немыслима. Нельзя же, в самом деле, вообразить себе Девтеро-Софокла, который органично и творчески переработал и дополнил бы Эдипа-царя, или Девтеро-Платона, который проделал бы то же самое с Пиром. Как известно, Ксенофонт тематически продолжил исторический труд Фукидида, начав повествование с самого 411 г. до н. э., на котором кончил его предшественник, но он ни в малейшей мере не мог и не хотел войти внутрь пластически замкнутой формы фукидидовского изложения, чтобы работать внутри нее. Пластически замкнутой формы - в этом все дело. Ибо осознание прав и обязанностей личного авторства стоит в отношениях взаимозависимости к эстетическому императиву художественного целого (причем императив этот значим отнюдь не для всех времен и народов!); замкнутое и вычленившееся из жизненного потока произведение есть коррелят замкнутой и вычленившейся авторской индивидуальности. То и другое имеется в наличии далеко не всегда. До тех пор пока литературный текст живет всецело внутри общежизненной ситуации, предстающей по отношению к нему как целое, сам он отнюдь не обязан являть собою целое - скорее, наоборот: такая гордыня ему противопоказана. Стоит только посмотреть, как начинаются отдельные книги Ветхого Завета! Мало того, что они лишены формально вычленяющего вступления (греч. προοίμιον), - их первую фразу зачастую открывает союз w - (и, в передаче Септуагинты και), лишний раз подчеркивая, что подлинное начало текста лежит за его пределами. Вот имена сынов Израилевых (Исх. 1:1); И призвал Моисея, и возговорил Йахве… (Лев. 1:1); И воззвал Йахве к Моисею…, (Числ. 1:1); Вот слова Йахве… (Втор. 1:1); И случилось после кончины Моисея… (Нав. 1:1); И случилось после кончины Иисуса… (Суд. 1:1); И было в те дни, когда судьи судили… (Руф. 1:1); И было во дни Артаксеркса… (Есф. 1:1); И было слово Йахве к Ионе… (Ион. 1:1), - такой зачин (нулевой зачин, знак полного отсутствия всякого зачина!) каждый раз квалифицирует текст как еще одно слово в длящемся разговоре, а форму его как открытую. В принципе несущественно, какое слово и какая фраза стоят первыми45. Любопытно, что эти случайные слова, открывающие случайную первую фразу, служили в библейском обиходе для обозначения всей книги в целом: так, первая книга Торы, получившая в греческом переводе столь многозначительное и красивое имя Γένεσις46 (Книга Бытия, буквально Книга Рождения47), по-еврейски называется просто В начале (berét), а вторая книга Торы, в соответствии со своим содержанием именуемая по-гречески «Εξοδος (Книга Исхода), носит в оригинале ничего не значащее наименование И вот имена (или Имена - emot). Разве так приступает к своему делу античный повествователь? Поскольку мы только что цитировали ветхозаветные сочинения по большей части хроникального характера, приведем для сравнения зачины античных исторических трудов:

Геродот Галикарнассец написал эти разыскания, дабы дела людей не позабылись от времени и дабы не потеряли своей славы великие и удивительные подвиги, совершенные как эллинами, так и варварами, в особенности же то, почему они начали воевать между собой…

Фукидид Афинянин написал историю войны между пелопоннесцами и афинянами, как они вели ее друг против друга; приступил же он к труду своему тотчас же после начала войны в той уверенности, что война эта будет войною важною и самою достопримечательною из всех предшествовавших…

Как по достоинству оценить, какими словами охарактеризовать всю смысловую весомость этого жеста изготовки к долгому рассказу - жеста, в котором рассказчик принимает на себя индивидуальную ответственность за все, что имеет сказать, и постольку обязан обосновать особыми доводами важность своей темы и правомерность своего к ней подхода? Мы сказали: изготовки к долгому рассказу. Ибо внутренний ритм вступления не безразличен к объему открываемого вступлением текста, он уже предполагает этот объем заранее данным, как замкнутую пластическую величину с четкими контурами, не могущую сжаться или растечься в нарушение своей меры (совершенно так же, как высота пьедестала предполагает строго определенные размеры статуи). Как известно, греки в своей литературной теории48 и литературной практике49 сумели с полной ясностью осознать эстетическое воздействие фактора объема, и это живое ощущение наперед заданной меры живет уже в первых словах текста, если они обдуманы, рассчитаны, тщательно подобраны, как у греков. Зачин, четко проводя границу вещи в ее начале, постулирует столь же четкую границу в конце. Античное литературное произведение в отличие от ближневосточного в принципе не может ни быть произвольно продолжено, ни оборваться на подразумеваемом и так далее в том же роде… (разве не так обрываются книги пророков?). Из песни слова не выбросишь - это знали все народы; но только греки стали слагать такие песни, к которым ни слова нельзя добавить. Мы снова возвращаемся к феномену замкнутости Эдипа-царя и Пира, к которым, как было сказано, никакие Девтеро-Софокл и Девтеро-Платон не могли бы присовокупить сколько-нибудь органично срастающихся дополнений. Итак, лишь позиция личного авторства делает возможным словесный жест проймиона, который, в свою очередь, предполагает пластическую замкнутость текста, между тем как последняя по-настоящему обеспечивает права авторства, сообщая им объективно-предметный характер, - и все в целом непреложно вытекает из античной концепции атомарного индивидуума - характера. Ближний Восток, не знавший этой концепции, вполне закономерно не знал и ее литературных импликаций.

То же самое относится и ко второму следствию специфически эллинского способа подходить к бытию. Если человек есть индивидуум, создавший дистанцию между собой и миром и через это получивший способность видеть вещи, людей и самого себя со стороны, если благороднейшее занятие человека - отрешенное, внеситуативное и бескорыстное созерцание, рассматривание, наблюдение всего, что предлежит его физическому и духовному взору50, в таком случае, очевидно, существеннейшей частью словесного искусства необходимо признать пластически-объективирующее описание, экфрасис. Из трех основных категорий, под которые так или иначе подпадает все, что пишется, - поучение, повествование, описание, - только описание специфично для художественной литературы как таковой, между тем как поучение и повествование в такой же мере присущи нехудожественной словесности. Поучение устремлено к утилитарному воздействию, повествование спешит к исходу рассказываемых событий, и только описание довлеет себе и покоится в себе; оно бескорыстно. Поэтому именно оно оказывается конститутивным критерием для литературной культуры греческого типа; недаром и в наше время профаны, не посвященные в таинства этой культуры (например, дети и подростки), распознаются по одному безошибочному признаку - они следят только за фабулой (т. е. за повествованием) и пропускают описания. До этих профанов еще не успела дойти та переоценка ценностей, которую осуществили греки, выдвинув на передний план описание. Это принципиальное изменение в самом составе словесного искусства поразительным образом совпадает для нас с начальной порой греческой культуры. Уже Гомер проявляет невероятную щедрость на описания, никак не провоцируемые ходом фабулы. Положим, ему нужно сказать, что костров на поле было столько, сколько звезд на небе, - сравнение, которое было бы обычным в эпосе любого народа; но вот что он из этого делает:

…Словно как на небе звезды вкруг месяца ясного сонмом

Яркие блеском являются, ежели воздух безветрен;

Все кругом открывается - холмы, высокие скалы,

Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный;

Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится…

(Илиада, VIII, 555-559; пер. Н.И. Гнедича)

Великолепная картинка звездного неба с ликованием пастуха в придачу нисколько не нужна для рассказа о троянском войске. О Гомере можно сказать то, что О. Мандельштам говорил о Данте: Сила дантовского сравнения - как это ни странно - прямо пропорциональна возможности без него обойтись. Оно никогда не диктуется нищенской логической необходимостью51. Это свойство поэтики Гомера бесполезно объяснять законами эпического стиля хотя бы потому, что ни в поэме о Гильгамеше, ни в Махабхарате, ни в нордическом эпосе, ни в Песни о Роланде, ни в Песни о Нибелунгах нет ничего подобного. Эпическое раздолье Гомера на деле не эпично, т. е. не повествовательно, ибо знаменует как раз преодоление описания через повествование; рассказ останавливается, рассказчик и читатель на время выходят из его потока, чтобы в незаинтересованном созерцании статичной картины пережить свою внеситуативность. Дело не в том, что гомеровские сравнения развернутые (что довольно обычно для поэтики фольклорного типа), а в том, что они мгновенно принуждают к позиции внутренней отстраненности и созерцательности. Положим, речь идет о бое троян и ахеян; мы можем быть взволнованы возможным исходом событий, с нетерпением ожидать, что будет дальше, но Гомер изымает нас из ситуации боя, и мы неторопливо рассматриваем предельно спокойную картину мирных трудов бедной женщины:

…Держались

Ровно они, как весы у жены, рукодельницы честной,

Если, держа коромысло и чаши заботно равняя,

Весит волну, чтоб детям промыслить хоть малую плату

Так равновесно стояла и брань, и сражение воинств…

(Илиада, XII, 432-436; пер. Н.И. Гнедича)

Чистое описание, словесная пластика, экфрасис в духе позднейших риторов справляют у Гомера доподлинный праздник в XVIII песне Илиады, где изображается щит Ахилла. С Гомера для нас начинается греческая литература классической древности; кончается же она где-то во времена Юстиниана, ознаменовавшие собой решительный перелом от античности к средневековью. В эти времена жил Юлиан Египетский; вот как этот эпиграмматист описывает Филоктета, состязаясь с живописью Паррасия в наглядности образа:

…Волосы вздыбились дико; сухие повсюду свисают

Космы, и стали они разных от грязи цветов.

Кожа его груба, и с виду как будто в морщинах;

Руку поранить легко, если коснешься ее.

Слезы, застывши, стоят на веках его воспаленных,

Знаком того, что без сна мук он терзанья несет.

(Пер. С.П. Кондратьева)

Стоит только вдуматься: страдание дано здесь не как жизненная ситуация страдания, составляющая, скажем, тему Книги Иова или многих псалмов, не как стихия боли, захватывающая и читателя, но как зрелище, как объектный предмет наблюдения, созерцаемые со стороны характер и маска страдальца. С точки зрения библейской поэтики такой подход приходится оценить, пожалуй, как недозволенное баловство, как греховное злоупотребление инструментом слова. Для греческой литературы способность состязаться с пластическими искусствами52 (скульптурничать, как выразился бы О. Мандельштам) есть одна из драгоценнейших ее привилегий.

Как обстоит дело с описаниями в Библии? Легче всего было бы указать на почти полное отсутствие в ней таких экфрасисов, введение которых не было бы обусловлено чисто утилитарными нуждами повествования или культового предписания (каковы описания Ковчега Завета, Соломонова храма и т. п.). Действительно, те несколько слов, которые I Книга Царств посвящает внешности Давида (…и был он рыжеволос, красив и приятен на вид, см. 1Цар. 16:12) - единственное подобие литературного портрета, которое мы находим во всей ветхозаветной литературе. Когда евангелисты не позволяют себе сказать ни единого слова о внешнем облике Иисуса, они пребывают всецело внутри библейской традиции и вступают в самый резкий конфликт с канонами греко-римского биографизма53. Но дело не только в этом. Как раз тогда, когда ветхозаветная поэзия дает действительно яркое описание, оно в своих глубинных эстетических основах оказывается полной противоположностью античного зкфрасиса. Вспомним хотя бы прославленные места из Песни песней (характерные, кстати сказать, для всей ближневосточной эротики в целом54): Шея твоя, как башня Давидова, воздвигнутая для оружий; тысяча щитов висит на ней - все щиты ратников; два сосца твои, как двойни юной серны, что пасутся между лилиями… Кудри его - виноградные ветви, черны как ворон; глаза его, как голуби у потоков вод… Пуп твой - круглая чаша, где не иссякает благоуханное вино; живот твой - ворох пшеницы, окруженный лилиями ... Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее, - и сосцы твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблок… (Песн 4:4-5; 5:11-12; 7:3,9). В этом мире стан красавицы не просто подобен пальме, но одновременно есть ствол пальмы, по которому можно лезть вверх, а сосцы ее груди неразличимо перепутались с виноградными гроздьями. Пусть кто хочет попробует наглядно представить себе каждого из славословимых партнеров сакрального брака, вычитать из стихов Песни песней пластическую характеристику, наглядную картинку55; ему придется испытать полную безнадежность этого предприятия. Слова древнееврейского поэта дают не замкнутую пластику, а разомкнутую динамику, не форму, а порыв, не расчлененность, а слиянность, не изображение, а выражение, не четкую картину, а проникновенную интонацию. Иначе говоря, это радикальное отрицание греческой поэтики экфрасиса56. Для сравнения вспомним, что и Гомер однажды работал с этими же самыми извечно средиземноморскими мотивами священного брака (Ιερός Γάμος), животворящего мир трав и цветов; но что он сделал из этих мотивов!

…Рек, и в объятия сильные Зевс заключает супругу.

Быстро под ними земля возрастила цветущие травы,

Лотос росистый, сафран и цветы гиакинфы густые,

Гибкие, кои богов от земли высоко поднимали.

Там опочили они, и одел почивающих облак

Пышный, златой, из которого светлая капала влага…

(Илиада, XIV, 346-351; пер. Н.И. Гнедича)

Здесь все дано ясно, пластично и образно: лотос и гиакинфы уже не слиты с ликами и плотью божественной четы, они расцветают не на главе Зевса и не на груди Геры, но вокруг их ложа, оказываясь всего-навсего аксессуарами и атрибутами, обстановочной декорацией действия. Чтобы представить мистерию соития богов с полной ясностью и четкостью, пришлось отделить его от той самой вселенской жизни, которую оно должно символизировать. Именно поэтому рисуемая Гомером картина отмечена тонкой фривольностью, которая абсолютно чужда столь, казалось бы, необузданным и страстным излияниям ветхозаветного поэта. Песнь песней не то чтобы серьезна и возвышенна (это греки придумали делить вещи и слова на высокие и низменные!), но ее топика не отделена от всего, что не есть она, не осознана как особая эротическая или какая-либо иная частная топика, а потому не подлежит превращению в безделушку, в тонкую скабрезность. Не случайно на Песнь песней тысячелетиями писали мистические толкования: по самой природе своего поэтического слова она открыта для любых интерпретаций предельно конкретного или предельно вселенского, предельно плотского или предельно сакрального характера, ибо ее образность разомкнута и дает жизнь как нечто принципиально нечленимое. Здесь даже нельзя говорить о всеединстве, ибо всеединство - понятие философское и, следовательно, греческое (άv και πάν).

А каковы описания мирового целого в библейских псалмах! Холмы там непременно скачут, как агнцы (Пс. 113:4, 6/114, ст. 4 и 6), горы тают, как воск (Пс. 96:5/97, ст. 5), море убегает (Пс. 113:3, 5/114, ст. 3 и 5), Иордан течет вспять (там же), небеса приклоняются к земле (Пс. 143:5/144, ст. 5), и над всем господствуют образы мрака и пламени (Пс. 17:12-13/18, ст. 12-13; ср. описание видения в 1-й главе Книги пророка Иезекииля). Мир дан в состоянии катастрофы и чуда, выводящих вещи из тождества себе; вместо ясного света, выявляющего очертания, господствует тьма, скрывающая очертания, и огонь, в котором каждая вещь должна сгореть или расплавиться. Свет, в котором все может быть познано, - сквозной символ греческой культуры; огонь, в котором все может обновиться, - сквозной символ библейской культуры57.

Различное понимание универсума - вот что стоит за гегемонией повествования в библейской словесности и гегемонией описания в греческой литературе. Греческий мир - это космос, по изначальному смыслу слова такой наряд, который есть ряд и порядок58; иначе говоря, законосообразная и симметричная пространственная структура. Древнееврейский мир - это олам, по изначальному смыслу слова век59, иначе говоря, поток времени, несущий в себе все вещи: мир как история. Внутри космоса даже время дано в модусе пространственности: в самом деле, учение о вечном возврате, явно или латентно присутствующее во всех греческих концепциях бытия, как мифологических, так и философских, отнимает у времени свойство необратимости и дает ему взамен мыслимое лишь в пространстве свойство симметрии. Внутри олама даже пространство дано в модусе временного движения - как вместилище необратимых событий. Бог Зевс - это олимпиец, т. е. существо, характеризующееся своим местом в мировом пространстве. Бог Йахве - это Сотворивший небо и землю, т. е. господин неотменяемого мгновения, с которого началась история, и через это - господин истории, господин времени. Структуру можно созерцать, в истории приходится участвовать. Поэтому мир как космос оказывается адекватно схваченным через незаинтересованное статичное описание, а мир как олам, напротив - через направленное во время повествование, соотнесенное с концом, с исходом, с результатом, подгоняемое вопросом: а что дальше? Высшая мудрость античного человека состоит в том, чтобы доверять не времени, а пространству, не будущему, а настоящему, и его олимпийцы не могут лучше обласкать своего любимца, как подарив ему сегодняшний день в обмен на завтрашний:

…Зевс, олимпийский блистатель, узрев, как от битв удаленный

Гектор доспехом Пелида, подобного богу, облекся,

Мудрой главой покивал и в душе своей проглаголал:

…Дам я тебе одоление крепкое в брани

Мздою того, что из рук у тебя, возвратившегось с боя,

Славных оружий Пелида твоя Андромаха не примет!..

(Илиада, XVII, 198-200 и 206-208; пер. Н.И. Гнедича)

Так же точно поступают гомеровские боги, удовлетворяя капризы Ахилла именно потому, что тот все равно обречен на краткую жизнь и лишен завтрашнего дня; но еще Гораций будет поучать: Лови день, менее всего доверяя следующему! (Carm. 1, XI, 8). Напротив, сквозной мотив Библии - обетование, на которое не только позволительно, но безусловно необходимо без колебания променять наличные блага. Новозаветный автор Послания к евреям, прекрасно знавший и понимавший свою Тору, так суммирует судьбу ветхозаветных патриархов: Верою Авраам повиновался повелению идти в страну, которую имел получить в наследие, - и он пошел, не зная, куда идет. Верою обитал он на земле обетованной, как на чужой, и жил в шатрах с Исааком и Иаковом, сонаследниками того же обетования… Все они умерли в вере, не получив обещанного, а только издали видели его, и радовались, и говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле… Верою в будущее Исаак благословил Иакова и Исава… (Евр. 11:8-9, 13, 20). Будущее - вот во что верят герои Библии. Многократно повторяемые в повествовании Пятикнижия благословения и обещания, которые вновь и вновь дает Йахве Аврааму и его потомкам, создают ощущение неуклонно возрастающей суммы божественных гарантий грядущего счастья.

В кризисную эпоху пророков этот эсхатологический оптимизм, умозаключающий от бедственности настоящего к благополучию будущего (Ибо, Я пролью воды на жаждущее, и потоки на иссохшее, - обещает Йахве в Книге Исайи, Ис. 44:3), приобретает вполне сложившийся облик, с которым ему предстоит перейти в христианство. Еще раз сравним греческого Отца Богов и библейского Отца Израилева. Зевс - господин настоящего: прошлое принадлежит Урану и Крону, будущее - неизвестному сопернику, который в силу определения рока отнимет у Зевса власть. Йахве - господин прошедшего и настоящего, но полностью его власть осуществится и его слава воссияет лишь в будущем, с наступлением дня Йахве, о котором говорят пророки.

Итак, греческий космос покоится в пространстве, выявляя присущую ему меру; библейский олам движется во времени, устремляясь к переходящему его пределы смыслу (так развязка рассказа переходит пределы рассказа, или мораль притчи переходит пределы притчи). Вот почему поэтика Библии - это поэтика притчи, исключающая пластичность: природа и вещи должны упоминаться лишь по ходу действия и по связи со смыслом действия, никогда не становясь объектами самоцельного описания, выражающего незаинтересованную радость глаз; люди же предстают не как объекты художнического наблюдения, но как субъекты выбора и действия.

Таковы в схематизирующем приближении некоторые наиболее принципиальные различия между античным и ближневосточным способами относиться к миру и к слову. Нельзя не видеть, что наиболее поучителен и содержателен контраст, возникающий при сопоставлении греческой поэтики специально с библейской; не случайно именно Библии суждено было представлять на протяжении тысячелетий все забытое наследие ближневосточного древнего мира и в вечном соперничестве с античной литературой давать все новые импульсы словесному искусству молодых народов. В самом деле, литература, являющая собой лишь род декоративного художества внутри культуры, основной смысл которой выражается внелитературными средствами, может иметь в своем активе сколь угодно высокие достижения; при любом серьезном повороте в судьбах народа она оказывается забытой. Так случилось с египетской литературой. Дело совсем не в том, что в Древнем Египте не писалось прекрасных и глубокомысленных сочинений - таковые были, и в немалом числе; но содержание всенародной жизни выражало себя не в них. Египтяне из века в век, из тысячелетия в тысячелетие возводили здание государства и здания храмов, распахивали пашни и вырезали из базальта статуи, выражая в молчаливой весомости своих трудов суровый пафос безличного порядка; и лишь между прочим книжные люди в часы досуга записывали истории и сентенции, сказки и песни. Все это можно было забыть, а поэтому все это забыли. Но когда литература вбирает в себя основной смысл всей культуры в целом, смысл, который не может быть реализован помимо литературы, тогда вступает в действие закон, известный из романа М. Булгакова: рукописи не горят. Греки, подчиняясь политической власти Рима, а затем духовной власти христианства, не могли позабыть, что у них был Гомер: иудеи в перипетиях своей истории не могли позабыть, что у них был Исайя - ибо для того и другого народа именно слово воплощало те предельные духовные ценности, ради которых стоит жить и умереть, указывало место человека во вселенной. Конечно, греческий пиетет перед литературной классикой и иудейский пиетет перед Священным Писанием - вещи различные, почти противоположные; но и там, и здесь в центр культуры и жизни ставится то, что выговорено в слове. Вот почему ветхозаветная литература в большей степени заслуживает сравнения с греческой, чем какая бы то ни было иная литература древнего Ближнего Востока.

Словесное искусство Библии и изящная литература Греции успели пережить эпохи высшего расцвета - времена Исайи и Иезекииля, Гомера и Софокла, - так и не успев встретиться. К тому моменту, когда иудеям наконец-то довелось услышать об Еврипиде и Платоне, а эллинам - о Законе и Пророках, оба творческих принципа уже достигли предельной степени четкости и разработанности. Противоположности выяснились; теперь могла начаться драма их взаимодействия.

2. Встреча

И лежащая в Палестине Сирия не чужда калокагатии, немалая доля которой досталась многолюднейшему роду иудеев.

Филон, О том, что каждый честный свободен, гл. 75

Мы, эллины, и впрямь присваиваем то, что заимствуем у варваров, но при этом доводим до окончательного совершенства.

Платон, Послезаконие, 987 Ε

Возможности для самой широкой встречи между греческой и ближневосточной культурами были открыты благодаря завоеваниям Александра Великого.

Основатель новой эпохи, Искандер Зул-Карайн, как его некогда назовут на Востоке, сам стал на тысячелетия излюбленным литературным героем для греческих и негреческих писателей. О нем писали историки и поэты, философы и риторы, но едва ли не самый внушительный и весомый словесный памятник сыну Филиппа, явившему в себе весь блеск и всю тщету земной славы, мы встречаем в древнееврейской литературе эпохи эллинизма, а именно в начальных строках I Книги Маккавеев:

«И было, когда сразил Александр, сын Филиппов, Македонянин, вышедший из земли Хеттиим, Дария, царя персов и мидян, и воцарился вместо него первый над Элладой;

и дал много сражений, и овладел многими крепостями, и поразил царей земли;

и прошел он до краев земли, и взял добычу от многих народов, и притихла земля пред лицом его, и вознесся он, и возгордилось сердце его;

и собрал он весьма великую силу, и стал править над землями, и над племенами, и над государями, и платили они ему подать.

И после этого пал он на лицо свое, и постиг, что умирает, и призвал верных слуг своих, воспитанных вместе с ним от юности, и разделил между ними царство свое, покуда был еще жив; и процарствовал Александр двенадцать лет, и умер».

Этот лаконично-торжественный некролог был написан около 135 г. до н. э.60 неизвестным иудейским автором, которого волновали отнюдь не дружеские чувства к западным завоевателям. Но что делать! Александр, сознательно стилизовавший себя в духе архаического богатырства Ахилла и архаического шаманства Диониса61, инсценировавший во вкусе наилучших мифологических образцов сакральный брак Эллады и Персиды62, этот выходец из Македонии, полуварварской земли, где Еврипид написал свою песнь ностальгии эллина по варварству - трагедию Вакханки63, этот звездный царь, жезлом железным пасший замиренную вселенную, неотразимо импонировал мессианскому воображению народов Ближнего Востока, и евреи не составляли исключения64. Они увидели его примерно такими глазами, какими Девтероисайя в свое время видел Кира.

Греки еще со времен Платона тосковали по восточной мудрости, по ее учению, поседелому от времени65; теперь они могли повстречаться с ней лицом к лицу. Их ожидали неожиданности. Так, если о мудрости Египта и Вавилонии они знали давно, то само существование таинственной Торы иудеев было принято к сведению греческими философами и учеными только теперь. Во времена греко-персидских войн жители Палестины, пришедшие в рядах разноплеменной рати Ксеркса, запомнились чисто этнографически.

…Вслед за ними пришел народ, непривычный для взгляда,

Звук финикийских словес от уст своих испускавший.

Ратники эти окрест пространного озера жили,

На Солимских высотах, и волосы стригли, а сверху

Кожу с конской главы надевали, высушив дымом…

Так писал в конце V в. до н. э. эпический поэт Хэрил Самосский66. Его не могло интересовать, что за мысли жили в этих головах, укрытых шлемами из конской кожи; сама семитическая (финикийская) речь дана здесь как варварский лай пришельцев на чужой земле. Напротив, в начале III в. до н. э. иудеи становятся интересны для греков как носители некоего загадочного учения; они постоянно ассоциируются в эту эпоху с индийскими брахманами, только что вошедшими в моду благодаря походам Александра. Гордые своей духовностью эллины с живейшим интересом узнают об иной, экзотической духовности, причем для начала им все кажутся похожими: и гимнософисты Индии, и хахамы Палестины. Мегасфен, дипломат на службе Селевка Никатора, побывавший в Индии между 302 и 291 гг. до н. э., замечает в назидание своим соотечественникам: Все суждения, высказанные о природе вещей древними, были заявлены также теми, кто философствовал вне Эллады, притом отчасти в Индии брахманами, отчасти же в Сирии так называемыми иудеями67. Возникает мысль о родстве между индийскими и еврейскими адептами любомудрия, прививающаяся у авторов перипатетической школы. Иудеи суть отпрыски индийских философов, - утверждает Клеарх из Сол, ученик Аристотеля, - по слухам, философы именуются у индийцев Каланами, у сирийцев же иудеями68. Для другого перипатетика, Феофраста, иудеи являют собой в целом племя любомудров69, причем любознательный и вдумчивый автор трактата О законах уже знает кое-какие конкретные черты ветхозаветной религиозности, хотя и стилизует их в эллинско-интеллектуалистическом духе. Или, может быть, эта стилизация должна быть поставлена в счет иудейским информаторам Феофраста? Мы не знаем наверное, были ли уже в эту эпоху евреи, способные преподносить греку традиции своего народа на греческом языке, сообразуясь с греческими вкусами; но свидетельство того же Клеарха, согласно которому уже Аристотель (в 40-е годы IV в.?) был будто бы знаком с иудеем из Койле-Сирии, являвшим собой эллинского человека не только по языку, но и по душе, хотя, по-видимому, верным религии отцов, заставляет задуматься70. Нет никакой возможности положительно доказать, что рассказ Клеарха - анахронизм71: иудей, о котором он говорил, жил в Малой Азии, а там еще до походов Александра сложилась культурная ситуация, предвосхищавшая эллинизм.

Философски мыслящих эллинов особенно поражало и привлекало в эту эпоху иудейское единобожие. Они только что сумели напряжением философского разума преодолеть мифологический политеизм; и вот они узнают, что существует безвестный народ, который на совершенно иных путях духовной жизни сделал то же самое, и притом, если верить его преданиям, в незапамятные времена! Иудейская пропаганда получает шансы представить изумленному греку веру Моисея как чистую философскую религию, или, выражаясь по-кантовски, религию в пределах одного только разума (сравнение не означает приравнивания - разум Канта и нус Аристотеля суть величины несовпадающие). Конечно, это было философское qui pro quo. Библия преодолевала натуралистический магизм отнюдь не для того, чтобы расчистить место отвлеченному религиозному эсперанто платоников, перипатетиков и стоиков, Бог Авраама, Исаака и Иакова не походил на бога философов и ученых. Но недоразумению, выявившемуся во времена Клеарха и Феофраста, предстояла долгая жизнь. Оно будет значимо не только для александрийского еврея Аристобула (II в. до н. э.), верящего в тождество учения Торы и платоновско-аристотелевской доктрины, и не только для грека Нумения Апамейского (II в. н. э.) с его знамениты вопросом: Что есть Платон, как не Моисей, говорящий по-аттически?72; в совершенно иной умственной ситуации Нового времени аналогичное переистолкование иудаизма предпримут такие мыслители, как Моисей Мендельсон и Герман Коген. Восторги перед философским монотеизмом семитических народов породило оракул, заведомо сфабрикованный в образованных кругах, но отнюдь не непременно иудеями и во всяком случае благоговейно принятый язычниками-эллинами, как то можно усмотреть из цитаты у неоплатоника Порфирия:

Мудрости дар улучили халдеи одни и евреи,

Те, что праведно чтут самосущего Бога владыкой73.

Итак, отношение греков к восточной мудрости было в первые десятилетия эллинизма до крайности заинтересованным и уважительным. Такова одна сторона дела; другая определяется единственной в своем роде языковой замкнутостью греческой культуры. Перед лицом Востока грек мог любопытствовать, домогаться, строить глубокомысленнейшие домыслы и предположения, переживать восторги, но практическое изучение одного из восточных языков представлялось ему в подавляющем большинстве случаев делом немыслимым. Тот же самый Клеарх, который с таким энтузиазмом повествует о нравственной дисциплине (καρτερία) своего иудея из Койле-Сирии, в трогательных выражениях жалуется, что название города иудеев до крайности трудно выговорить - Иерусалим. Наверное, надо быть истинным эллином, чтобы сначала превратить иноязычное Йерушалайим в Иерусалим, явственно включающий в себя греческий корень ιερός, чтобы в результате все же найти получившееся имя плачевно неудобопроизносимым! Не так ли Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.), который жил в Риме, писал о Риме, и восхищался римской державой, отказывается называть в своей Римской истории имена италийских богов, чтобы не осквернять эллинскую речь чужеземной фонетикой?74 До тех пор пока античная Греция оставалась сама собой, она была фатально невосприимчива к красоте чужого слова75. С греком нужно говорить по-гречески - иначе он просто не услышит.

Условия игры были тверды. Люди Востока, желавшие вынести на всемирный эллинистический рынок идей сокровища своей отечественной мудрости, обязывались предварительно облечь эти сокровища в упаковку греческих словесных форм - и по возможности также мыслительных форм. Время требовало толмачей.

Историку остается только поражаться, с какой быстротой толмачи взялись за дело. Вавилонянин Беросс, или Берос, жрец Бела, принадлежал к поколению, еще видевшему времена Александра Великого76; он успел написать для Антиоха I Сотера (281/0-262/1 гг. до н. э.), взявшего в своей культурной политике последовательный курс на возрождение местных традиций77, труд на греческом языке в трех книгах - Вавилонскую историю78. Историю своего древнего народа он излагал в формах всемирной хроники, отлично известных нам по Ветхому Завету, но совершенно чуждых классической Греции: первая книга трактовала о событиях от начала времен до потопа, вторая доводила рассказ до Набонассара, третья - до прихода македонян. Огромную роль играли разного рода реальные и фантастические выкладки по хронологии: весь временной универсум истории, исчисляемый Бероссом в сотни тысячелетий, был представлен как единое целое и расчленен на массивные ярусы эпох. Греческая историография Геродота и Фукидида не знала этой хронологической архитектоники, оперирующей с тысячелетиями. Вы снова начинаете все сначала, как юнцы, ничего не зная о том, что совершалось в древние времена в нашей земле или у вас же самих, - говорил греку представитель памятливой мудрости Востока еще в Тимее Платона79.

Можно, конечно, посмеяться над дутыми сроками вавилонского историка, как это делает Ф.Ф. Зелинский, привыкший к роли адвоката классической древности в ее тяжбе с Азией: Берос был щедр на нули. По своему научному содержанию халдейская астрономия была не такова, чтобы особенно поразить греческих ученых… - нужно было поэтому раздавить их возражения под тяжестью цифр80. Дело, однако, обстоит не так просто. Если грек классической эпохи ощущал как нечто реально для него наличное лишь настоящее и недавнее прошедшее, это оберегало его от наукообразного шарлатанства хронологических экстазов, но одновременно закрывало для него возможность пережить и перечувствовать открытую перспективу, широкий простор времени, монументальный ритм сменяющихся мировых периодов. Гениальный Фукидид не предпринял даже минимальных усилий для того, чтобы сделать свою хронологию унифицированной, а тем самым мировое время - просматриваемым, зримо явленным для ума. Здесь эллин был беднее восточного книжника, и Платон сумел увидеть это с большей проницательностью, чем красноречивый филолог XX столетия. Если бы внутренняя форма восточной всемирной хроники не была насущно нужна греко-римскому миру, она не была бы им воспринята с такой жадностью. В самом деле, без ее влияния оказалась бы невозможной уже универсалистская историография Посейдония и его последователей вроде Диодора, не говоря уже о тех основанных на Библии хронологических сводах, которые со времен Юлия Африкана составляют доподлинную манию полигисторов из христианского лагеря81. Семя, брошенное Бероссом, упало на благодарную почву.

У Вавилона был, однако, соперник, споривший с ним о древности национального предания, - Египет. Египетский жрец и священнокнижник Манефон поднес Птолемею II Филадельфу (283-246 гг. до н. э.) Египетскую историю, начинавшуюся, как и у Беросса, с эпохи богов и полубогов и замыкавшуюся опять-таки на эпохе новоявленного полубога - Александра. Вообще предприятие священнокнижника из Себеннита представляет собой по своей основной задаче полную аналогию предприятию Беросса. Вот свидетельство Иосифа Флавия: Манефон был родом египтянин, однако обладал эллинской образованностью; это ясно из того, что он написал на греческом языке историю своего отечества, переложив ее, как сам он говорит, со священных писаний, причем неоднократно уличает Геродота в ошибках, порожденных незнанием египетской жизни82. Греки уже почти два столетия утоляют свою любознательность пересказами путешественника Геродота - пусть они послушают природного египтянина, предлагающего им знание о своей стране из первых рук, но на их языке! Стоит особо отметить, что ситуация эллинизма придвинула друг к другу не только мир Греции и мир Востока, но и отдельные ближневосточные народы, испокон веку знавшие друг о друге, но теперь обновившие это знакомство. Манефон уже стоит перед необходимостью откликнуться на библейское повествование о Моисее и Фараоне и дать свою версию события Книги Исхода с национально-египетской точки зрения: так, Моисей, гордость иудеев, оказывается жрецом-отступником из Гелиополя по имени Осарсиф83.

Этому не приходится удивляться. При Птолемее II Филадельфе иудеи уже во множестве населяли отведенную им часть города Александрии между восточными воротами и царским дворцом, пользовались привилегированным положением и, надо полагать, немало злили и без того ущемленных египтян84, в каждую пасху вспоминая о посрамлении фараона и об исходе из земли Мицраим, дома рабства. Именно в царствование Филадельфа и, согласно традиционной версии, по высочайшей инициативе85 ими было предпринято столь грандиозное дело, как перевод Библии на греческий язык (так называемый перевод семидесяти толковников, или Септуагинта). Дело это возможно было задумать и осуществить на гребне того раннеэллинистического устремления к межкультурному синтезу, которое стимулировало труды Беросса и Манефона. Но такой грандиозной переводческой работы, как та, которую начали евреи, не замышляли ни вавилоняне, ни египтяне. Правда, немедленно была переведена только основная часть Писания иудеев, включавшая в себя Пятикнижие, или Тору, и, возможно еще какие-то книги; этот перевод был выполнен около 250 г. до н. э. К середине следующего столетия по-гречески уже можно было читать книги Паралипоменон, к 138 г. до н. э. - Закон, Пророков и прочие книги (первое очевидно из упоминаний у греко-иудейского автора Евполема, второе - из цитируемого замечания внука Бен-Сиры, или Иисуса, сына Сирахова, которое сделано в предисловии к переводу изречений его деда). Книга Эсфири, как сообщается в предварении к рукописному греческому тексту, была переведена в 114 г. до н. э. Вскоре на греческом языке существовала уже вся тысячелетняя сокровищница иудейской словесности - беспрецедентное дело было сделано.

Второе рождение Торы - событие такой значимости для верующего иудея, проникнутого представлениями о святости самой словесной и письменной плоти божьего глагола, что его ум оказывался перед выбором: увидеть в совершившемся кощунство86 или чудо. Еврейство тех веков предпочло оценить Септуагинту как чудо, как новую манифестацию откровения. Создается легенда, согласно которой над переводом Пятикнижия трудилось семьдесят два книжника87, разошедшихся по разным кельям и не имевших никакого сообщения друг с другом; когда они (по прошествии семидесяти двух дней, как прибавляли особенно страстные любители числовой мистики) окончили свой труд и сличили результаты, оказалось, что тексты всех семидесяти двух переводов слово в слово совпадали между собой, являя свое боговдохновенное происхождение. Для иудейских авторов I в. н. э. Септуагинта есть авторитетное Писание (Γραφή) во всем религиозном смысле этого слова. За этим стоят серьезные сдвиги в самом духе иудаизма: в эпоху эллинизма и в первые десятилетия нашей эры дух этот был таким универсалистским и широким, как никогда до этого и никогда после. В эти времена достигла своего апогея вера, что близко исполнение обета, данного Йахве Аврааму: И благословятся в тебе все народы земные (Быт 12:3; 22:18). Для того чтобы донести закон Йахве до язычников (гойим) превращая их в проселитов (гэрим), необходимо было оторвать этот закон от палестинской почвы и сделать общечеловечески доступным88. Перевод Библии на греческий язык, мировой язык средиземноморской цивилизации, язык больших городов, был первым шагом на этом пути. Лишь когда трагедия двух иудейских войн (66-73 гг. н. э. и 132-135 гг. н. э.) покончила с универсалистскими мечтаниями, а раввинским кругам, резко замкнувшимся в своей национальной исключительности, пришлось спорить с наследниками александрийских универсалистов89 - христианами, отношение ортодоксального иудаизма к переводу Септуагинты резко меняется. В Талмуде тот день, когда этот перевод был окончен, приравнен к черному дню Ветхого Завета - дню воздвижения Золотого Тельца90. Во II в. н. э. синагога пытается поставить на место перевода семидесяти толковников более дословные переводы Аквилы, Феодотиона и Симмаха, а затем отказывается от самой идеи эллинизировать Тору, оставаясь, и уже навсегда, при древнееврейском подлиннике.

Такое отношение к Септуагинте было не лишено оснований. Перевод Библии на греческий язык уже сам по себе предопределил ряд моментов, которые лишний раз подчеркивают универсализацию иудаизма. На четверобуквенное имя Йахве в еврейском обиходе был наложен строжайший запрет, и поэтому при чтении вслух это ketib (написание) подменяли qere (чтением) Адонаи, т. е. Господь. Так или иначе, однако в тексте оставалось чтимое и неизрекаемое имя, напоминавшее об исключительности почитателей этого имени. Но при переводе на греческий язык его отбросили совсем, заменив уже в самом написанном тексте на Κύριος - Господь (отсюда обыкновение христианских авторов называть своего бога просто Господом). Экзотическое для эллинского уха имя исчезло, осталась идея бога как Господа вообще, Господа не иудеев, но всего мира. Это многозначительное изменение отнюдь не единственное. Как отмечает русский филолог, LXX часто не столько переводят, сколько истолковывают91. Конечно, вольность перевода весьма различна в разных частях: священная Тора переложена с большей благоговейностью, перевод Псалмов часто сбивается на пересказ, и, наконец, почти чистый пересказ, дающий, по сути дела, новое литературное произведение, являет собой греческая версия Книги Даниила. Переводчики хотели, чтобы их труд живо воспринимался александрийским читателем, кем бы ни был этот читатель - эллином или иудеем. Это стремление к понятности и наглядности ощутимо уже на уровне реалий: частности палестинской жизни, запечатлевшиеся в тексте Библии, систематически заменяются обстановкой эллинистического Египта92. Более существенно последовательное вытеснение архаически-антропоморфных черт представления о боге, забота о том, как бы не уязвить греческой эстетической впечатлительности слишком резкими образами восточной фантазии. Здесь дело не обходилось без жертв, и дерзкие поэтические выражения часто заменялись более бесцветными отвлеченными оборотами (что связано и с некоей квазифилософской интенцией переводчиков, особенно сказавшейся в работе над последними частями канона). Но в целом перевод Септуагинты следует признать незаурядным решением еще небывалой дотоле литературной задачи. При всех уступках греческому вкусу он воссоздает особый строй семитической поэтики, более грубый, но и более экспрессивный по сравнению с рафинированным формальным языком греческой литературы. Столь характерный для Библии синтаксический параллелизм был достаточно известен и греческой риторике, но там он отмечен большей дробностью и как бы коротким дыханием; древнееврейская поэзия работает большими словесными массами, располагаемыми в свободной организации93. Творцам Септуагинты удалось создать довольно органичный сплав греческого и семитического языкового строя; их стиль близок к разговорным оборотам эллинистической койнэ и все же неизменно удерживает сакральную отстраненность. Отныне дорога для творчества в библейском духе, но в формах греческого языка была открыта. Готовые стилистические формы, окруженные ореолом святости94, пригодились основателям христианской литературы, стиль которых до предела насыщен реминисценциями перевода Семидесяти Толковников. Между Септуагинтой и генезисом христианской литературы существует глубокая связь, как между вопросом и ответом, между предпосылкой и осуществлением.

Скажем больше. Именно через Септуагинту и ее новозаветные отголоски в европейский языковой мир - за греческим последовала к IV в. латынь, а затем романские, германские, славянские языки - на все века христианской эры вошли бесконечные лексические библеизмы, являющие собой как бы эхо древнего Ближнего Востока в речи Запада, без которых невозможно представить себе общеевропейскую словесную культуру. Подумать только, что в сонете Шекспира не могло бы говориться о славных утрах (glorious mornings), а в стихотворении Ахматовой - об облаке в славе лучей, если бы александрийские толмачи не сообщили лексеме слава те смысловые обертоны еврейского kbwd (самообнаружение божества в огне, свете и дыме, ср. Книга Исхода, Исх 16:10; 24:16 и др.), которые изначально чужды греческому δόξα и латинскому gloria!

Но всему этому только предстояло совершиться на протяжении двух христианских тысячелетий. Вернемся к античности и спросим: дошла ли Септуагинта до языческого читателя, притом такого, который действительно чувствовал себя как дома внутри своего язычества и не был гоним тревогой изгоя из этого дома в ряды иудейских или христианских проселитов? Была ли Библия оценена эллином не просто как религиозный документ, как Закон евреев, переданный Моисеем в некоем таинственном свитке, по насмешливому выражению Ювенала (Sat. XIV, 106), но как произведение литературы? Если мы припомним радикальное нежелание всех истинных греков принимать к сведению и эстетически оценивать какую бы то ни было литературу, кроме своей собственной, далеко не аттикистский облик Септуагинты, долженствовавший шокировать греческого ценителя, а равно и общую несовместимость иудейского жизнеотношения с греко-римским эстетизмом95, нас не удивит отрицательный ответ. В конце концов, даже прошедшие через обращение и крещение адепты античной культуры вроде Августина испытают немало страданий от того, что книга, в святость которой они уверовали, написана столь недемосфеновским слогом! И все же мы встречаем одно исключение, которое являет собой такой историко-культурный парадокс, необычайность которого не может быть переоценена. Чтобы остановиться на нем, нам придется нарушить хронологический порядок изложения и обратиться к одной из самых загадочных книг, которые оставила нам классическая древность: к анонимному (Псевдо-Лонгина) трактату О возвышенном. Трактат этот относится примерно к 20-50-м годам I в. н. э., к удивительной эпохе, когда все пришло к кризису, все казалось возможным, все границы были размыты и все двери отворены (недаром именно в эти десятилетия на Востоке произошло рождение христианства, а в Риме Сенека-трагик совершенно неантичными словами пророчил о географических экстазах Колумбовой эры96). Греческая литература пребывала в состоянии глубочайшего, явного, черного унижения. Пройдет полвека, и она мало-помалу выйдет из этого унижения к гордыне второй софистики, к самоуверенному культу культуры в духе Элия Аристида и Филостратов, Ливания и Имерия; но в то время даже самые ранние протагонисты греческого возрождения вроде Плутарха или Диона Хрисостома переживали детство и юность. Что из написанного на греческом языке за первые три четверти I в. н. э. осталось для будущего? Если не считать той самой одинокой и незамеченной книжицы О возвышенном, в связи с которой зашла речь обо всей эпохе, то исключительно грекоязычные сочинения евреев - Филона и Иосифа Флавия. Вот до какой степени все перевернулось! Если когда-нибудь самомнение, самодовольство, самозамкнутость греческой словесной культуры могли дать на мгновение брешь, то именно тогда97.

Это не значит, что автор трактата О возвышенном не проникнут до мозга костей страстным преклонением перед эллинской традицией. Гомер, Сапфо, Пиндар, Софокл, Демосфен - его кумиры; величественная древность, рядом с которой особенно проступает духовная несвобода современности, - его святыня. Но боготворимое им наследие лучших времен эллинства есть для него не классика, как ее понимает всякий классицизм (появившийся в самом раннем из своих обличий как раз тогда)98, не собрание непогрешимейших образцов самодовлеющего литераторства, не самовыявление академически понятой красоты. Его привлекает не столько безупречность красоты, сколько безмерность величия. Вот почему рядом с давно осознанным и выкристаллизовавшимся в эстетической рефлексии идеалом прекрасного (τό καλόν) он ставит другой идеал, осознанный им, по сути дела, как корректив к первому: идеал возвышенного (τό ϋψος)99. Термин возвышенное для нас стерт и легко ассоциируется с безжизненной академичностью, но для Псевдо-Лонгина дело обстояло как раз наоборот: τό ΰψος - это та неимоверность жизненной стихии, те крутизны и бездны духовного мира, которые слишком высоки и глубоки, чтобы уместиться в пределы категории прекрасного. Эти крутизны и бездны автор тракта О возвышенном искал у своих любимых греческих авторов - но не только у них. Ибо в главе IX (§ 9) немедленно после разбора одного пассажа из Илиады мы читаем:

…Так и законодатель иудеев, человек незаурядный, по достоинству постиг и выразил мощь божества, написав в самом начале своих законов: Сказал Бог. И что же Он сказал: Да будет свет, и был свет; Да будет земля, и была земля.

Единственное в своем роде значение этого места не может быть ослаблено тем, что Псевдо-Лонгин цитировал Книгу Бытия, как мы видим, отнюдь не точно и, во всей видимости, не имел под руками текст Септуагинты, когда писал эти строки. Допустим даже, как это не раз делалось, что цитата вообще заимствована из вторых рук (например, взята из опровергаемого Псевдо-Лонгином трактата Кекилия, по свидетельству Суды, верующего иудея100, или сообщена автору Филоном Александрийским во время приезда последнего в Рим в 41 г.101).

Достаточно того, что лапидарность библейской фразы, облеченная Семьюдесятью Толковниками в формы греческого языка, теми или иными путями вошла в кругозор столь впечатлительного эллина, как Псевдо-Лонгин, и была оценена им эстетически как монументальность и значительность, как осуществление возвышенного. В определенном смысле можно назвать эту оценку историко-культурным недоразумением: τό ΰψος возвышенное - слишком греческая категория, чтобы адекватно охарактеризовать внутренний склад и строй библейского текста, ибо для этого в ней слишком много эстетизма, культа культуры и пафоса дистанции, совершенно чуждых Библии. Ближневосточное мироотношение живет антитезами жизни и смерти, мудрости и суеты, закона и беззакония, оно различает святое и пустое, важное и праздное - только не возвышенное и низменное; последняя антитеза полагается лишь культурой греческого типа и вне ее лишается смысла. Но в защиту Псевдо-Лонгина следует сказать две вещи. Во-первых, мы имеем здесь дело с недоразумением чрезвычайно тонкого свойства, отнюдь не с грубой и бессодержательной ошибкой ума. Такого рода недоразумения суть едва ли не обязательное условие разумения при встрече различных культур; если бы не было взгляда извне, которому все видится несколько иначе, чем взгляду изнутри, не было бы и встречи. Во-вторых, специально это недоразумение, возродившееся в Европе вместе с возрождением античных норм культуры и эстетики и оживавшее в ренессансной, барочной, романтической поэтизации Библии, оказалось не только чрезвычайно долговечным102, но и на редкость продуктивным, создав основу великого культурного синтеза, внутри которого первозданная динамика Библии весьма кстати дополняла уравновешенную статику классического языка форм. Слов нет, все это, говоря словами русского поэта, домыслы втупик поставленного грека (перед лицом словесного облика Ветхого Завета европеец всегда более или менее грек); но ошибка, способная порождать поэзию Мильтона и Клопштока, Державина и Блейка, заслуживает не столь уж сурового отношения. К тому же любой переход конкретного историко-культурного феномена в сферу общечеловеческих, общезначимых, универсальных ценностей неизбежно есть его отчуждение от собственной конкретности и требует некоторую толику оптического обмана. Такова диалектика всякого влияния и взаимовлияния. Можно утверждать, например, что уже римляне безнадежно извратили суть греческой классики, вполне адекватное понимание которой было возможно лишь на почве самой Греции, и что в последующие тысячелетия каждая новая волна филэллинского энтузиазма (вроде винкельмановско-гетеанского неогуманизма) сообщала предмету обожания все больше чуждых черт; но столь же справедливо будет сказать, что лишь в руках римлян греческая классика перестает быть вещью в себе, функцией локальных жизненных условий, одухотворяясь до роли общезначимого культурного ориентира, и что все последующие рецепции суть степени этого одухотворения. Как Афины должны были стать Афинами, так и Иерусалим должен был стать Иерусалимом, дабы сыграть роль универсального символа в конструктивном процессе становления европейской культуры. Этот-то конструктивный процесс in nuce преформирован в мгновенном событии встречи двух миров, запечатленном словами Псевдо-Лонгина. Быть может, во имя чистого историзма полезно было бы забыть об этой смысловой перспективе, но что делать - мы о ней помним, и она заставляет нас взглянуть на историческую реальность иными глазами.

В той же смысловой перспективе предстают перед нами и попытки эллинизированных иудеев заговорить языком греческой литературы. Что и говорить, попытки эти дали мало цельного и органичного. Наилучший удел избрали, разумеется, те авторы, которые не слишком далеко отходили в своем стремлении к синтезу от родной почвы. Такова, например, знаменитая Книга Премудрости Соломоновой, написанная александрийским евреем накануне начала нашего летосчисления; хотя книга эта написана на греческом языке и содержит понятия, могущие быть адекватно выраженными лишь по-гречески103, хотя она заменяет подлинно еврейское (фарисейское) учение о воскресении всего человека в будущем веке греческим (платоническим) учением о бессмертии бестелесной души, вселяющейся в тело и затем высвобождающейся из его оков104, хотя она обращается со своей проповедью не только и не столько к иудейскому, сколько к эллинистическому читателю, предваряя темы и мотивы христианской апологетики105, она блюдет верность жанровой форме древневосточной сентенциозной словесности, культивировавшейся хахамами (достаточно сравнить ее с чисто палестинской Книгой Притчей Соломоновых, к которой она примыкает).

Нельзя не признать, что неизвестный александрийский книжник весьма удачно выбрал литературную сферу, внутри которой синтез иудейства и эллинства мог произойти наиболее безболезненно. Во всей иудейской словесности нет ничего, что было бы настолько космополитическим, настолько мирским, настолько открытым для общесредиземноморских влияний, как афористика хахамов. Во всей греческой литературе нет ничего, что было бы столь мало специфичным для эллинства, столь связанным с ближневосточной традицией, как афористика мудрецов и дидактических стихотворцев вроде Солона, Феогнида, Фокилида. Расстояние между Книгой Притчей Соломоновых и назиданиями Фокилида нельзя и сравнивать с пропастью между аттической трагедией и пророчествами Исайи.

Так обстоит дело на уровне истории жанров. Беря вещи на ином, более существенном, хотя менее поддающемся позитивному анализу уровне, надо сказать, что если сквозь контраст между ближневосточным и эллинским типами человека проглядывает важное сходство, то оно состоит прежде всего в особой предрасположенности к восторгам умствования, к тому, чтобы видеть в учении ценность превыше всех ценностей. Перед премудростью должны отступить на задний план и мужские, воинские добродетели, и простосердечная душевность: как ближневосточный человек, так и эллин лелеют не душевное, а духовное106.

Слов нет, мудрость, которую искали ученики Сократа, и мудрость, которую искали ученики рабби Акибы, суть вещи разные, в чем-то даже противоположные. Но для тех и для других их мудрость есть предмет всепоглощающей страсти, определяющей всю их жизнь, и обладатель мудрости представляется им самым великим, самым достойным, наилучше исполнившим свое назначение человеком. Римлянину импонирует солидная взрослость делового человека, который именно чувствует себя слишком взрослым, чтобы до гробовой доски оставаться энтузиастическим школяром, дышать школьным воздухом и забывать себя в умственной экзальтации; на воображение более молодых варварских народов неотразимо воздействуют видения неустрашимой храбрости, силы, широкого великодушия. Еврей, халдей, грек могут показаться рядом с римлянином заучившимися детьми-вундеркиндами; рядом с варваром, любителем физической силы и физического мужества, они кажутся стариками, постигшими тщету всякой силы и всякого мужества, кроме силы ума и мужества духа. В еврейском трактате Решения Отцов (Пиркэ Авот), возникшем на палестинской почве в римскую эпоху, мы читаем: Бен-Зома говорил: …Кто есть богатырь? Побеждающий свои чувства, ибо написано, лучше терпеливый, нежели силач, и владеющий духом своим, нежели покоритель градов (гл. IV, раздел 1). При всей пропасти между восточным книжником и греческим философом оба они - люди, отдавшие свою жизнь для обретения умственной выучки. Поэтому на греческом языке хорошо прозвучал экстатический панегирик Премудрости Божьей, сотканный александрийским анонимом: Она есть дух разумный, святой, единородный, многочастный, тонкий, удобоподвижный, светлый, чистый, ясный, невредительный, влаголюбивый, скорый, неудержимый, благодетельный, человеколюбивый, твердый, неколебимый, спокойный, беспечальный, всевидящий и проникающий все разумные, чистые, тончайшие духи (Книга Премудрости Соломоновой, гл. 7, ст. 22-23). Разве это плетение словес, в котором золотые нити эллинского философского идеализма украшают восточную ткань, не предвещает уже внутреннюю форму византийского акафиста? Принявшие христианство греки переймут это колыхание нескончаемых эпитетов, мерное, как взмахи кадила, а переняв, доведут до совершенства, как, согласно похвальбе Платона, они всегда поступают с изобретениями варваров (см. эпиграф ко второму разделу статьи)…

Но Книга Премудрости Соломоновой, как уже было сказано, непосредственно примыкает к библейским жанровым формам (недаром христиане с полным основанием отнеслись к ней как к канонической книге, полноправной части ветхозаветного предания). Куда менее удачны эксперименты проповедников иудаизма с такими жанрами, которые составляют специфику греческой литературы. К этим экспериментам трудно отнестись иначе, чем к курьезам: они являют собой плоды псевдоморфозы, почти всегда происходящей там, где достижения одного культурного мира торопливо и поверхностно усваиваются другим. Даже трагедия - едва ли не самая эллинская из всех эллинских литературных форм, органично связанная с почвой Аттики, с культом Диониса, с афинской полисной жизнью, - нашла имитатора среди книжников еврейского квартала Александрии. Им оказался литератор со звучным именем Иезекииль, сочинитель иудейских трагедий, как называет его Евсевий (Praep. evang. IX, 28), благодаря ученой прилежности которого мы располагаем обширными выписками из одной трагедии под названием Исход (время написания, по всей вероятности, II в. до н. э.). Постольку, поскольку опыт Иезекииля представляет интерес любопытнейшего историко-культурного уникума и в то же время мало кому известен, приводим из него несколько выдержек.

Сюжет трагедии следует повествованию Книги Исхода; понятно поэтому, что единство времени и единство места в ней невозможны. Начинается она в Египте - Моисей по лучшим еврипидовским образцам произносит пролог:

С тех пор, как бросил землю Хананейскую

И в путь ушел с семьюдесятью душами

Иаков, и в Египте жил и множился

Народ гонимый, бедный и униженный, -

Доныне он все терпит и позор, и скорбь

От злых людей и от руки властительной.

Приметив возрастанье рода нашего,

На нас измыслил злоковарный умысел

Царь Фараон и предал нас мучительной

Беде, велевши бедным смертным маяться

В трудах великих при градском строительстве.

Затем велит ввергать еврейских отроков,

Едва родятся, в глубокотекущее Реки струенье…

Следует рассказ о судьбе самого Моисея, брошенного в корзине на произвол Нила и выловленного египетской царевной. Затем действие переносится в Мидиан, куда герой принужден бежать, убив египтянина; там он встречается со своим будущим зятем Рагуилом и беседует с ним. Там же он удостаивается видения Неопалимой Купины.

Моисей:

О, что за дивной купины явление,

Чудесное и смертным непостижное?

Отвсюду купина огнем объемлется.

Но пребывают целыми и ветвь, и лист.

Что ж это? Ближе обозрю чудесное

Видение; с трудом ему поверит ум.

Бог:

Остановись, не приближайся дерзостно,

О Моисей, не отвязав сандалии;

Узнай, что место святости исполнено,

Из купины божественный гласит глагол.

Дерзай, о чадо, и реченье выслушай!

Мой лик тебе, как человеку смертному,

Увидеть невозможно; но слова мои

Дозволено услышать средь пустыни сей.

Я - Бог твоих исконных прародителей,

Бог Авраама, Исаака, Иакова;

О них воспомнив и о древних милостях,

Гряду на помощь племени еврейскому,

Рабов моих увидя утеснение.

Ступай же в путь, и слово возвести мое,

Во-первых, всем евреям, роду целому;

Затем царю внуши мои веления,

Дабы народ из чуждой увести земли.

Моисей:

Но мне ведь силы не дано витийственной:

Гугнив, косноязычен мой язык, - так мне ль

Возвысить глас перед престолом царственным?

Бог:

Пошли же Аарона, брата сродного,

Ему сказав мои реченья в точности,

И встанет он перед престолом царственным:

Тебя он должен слушать так, как ты - меня.

А что в руке ты держишь? провещай скорей!

Моисей:

Се жезл; дрожат пред ним четвероногие107.

Бог:

Низринь его и с места удались тотчас:

Ведь он в дракона обратится дивного.

Моисей:

О, что я вижу? Мой Владыка, смилуйся!

Как страшно, как ужасно! Пощади, молю!

От трепета колена подгибаются.

Бог:

Не устрашайся, но рукой простертою

Схвати его: жезлом он станет сызнова.

(Пер. С. Аверинцева)

Что и говорить, трагику Иезекиилю далеко до его ветхозаветного тезки! Но его странное сочинение нельзя читать, не вспоминая, что именно с него начинается путь, приводящий к Самсону-Борцу Мильтона, к Эсфири и Гофолии Расина. Александрийские толмачи не решили непосильной для них задачи синтеза Афин и Иерусалима; будем благодарны им за то, что они эту задачу поставили. Решать ее должна была европейская культура, и притом всем своим существованием.

Примечания

[1]
Эти анонимные глубины, как известно, весьма привлекали еще Гердера, посвятившего ветхозаветной поэтике немало глубокомысленных замечаний (О духе еврейской поэзии, тт. 1-2, 1782-1783). Великий культурфилософ предромантической эпохи недаром был современником Макферсона, к стилизациям которого проявил живой интерес (Избранные места из переписки об Оссиане и о песнях древних народов, 1773).
[2]
Вспомним заглавие назидательной аллегории Джона Беньяна The Pilgrim's Progress (1678 г.), оно предполагает образ самого настоящего пути, по которому идут ногами.
[3]
В качестве методологической параллели можно упомянуть попытки распространения категорий Возрождения (или хотя бы Предвозрождения) на весь цивилизованный мир. Попытки эти также представляются нам, по сути дела, обидными как для гуманизма итальянского типа, в предельном напряжении сил создавшего доселе небывалые нормы культуры, так и для народов, шедших иным путем и творивших в соответствии с иными нормами. Если, например, русский XV в. описывается как Предвозрождение (так сказать, еще не совсем Возрождение), позволительно спросить, что это значит? Разве не очевидно, что эта эпоха отнюдь не преддверие, не предвосхищение, а полное, исчерпывающее осуществление некоего культурного идеала, самозаконного, самоценного и весьма мало общего имеющего с Ренессансом? Критика европоцентризма, усматривающая везде и повсюду культуру, соответствующую специфически европейским идеалам и нормам культурного творчества, являет собою усложненную разновидность того же европоцентризма (это относится, например, к книге В. Чалояна Восток и Запад - Чалоян 1980).
[4]
Эта сторона античной классики очень энергично подчеркивается в работах А. Ф. Лосева.
[5]
В сочинении О поэзии Демокрит разработал столь популярное в дальнейшем учение о поэтическом безумии, интеллектуалистико-психологическими средствами компенсировавшее утрату архаической бессознательности.
[6]
Frgm. В 16а-25 Diels. Характерно, что гениальная инициатива Демокрита распространилась на самосознание культуры в целом, ему принадлежат трактаты по искусствознанию (О музыке, О живописи), а также - впервые! - размышления о генезисе цивилизации.
[7]
Ср. тот смысл, который вкладывал в это слово недавно умерший немецкий философ К. Ясперс, противопоставлявший свое принципиально незамкнутое философствование традиционной системосозидающей философии.
[8]
Абсолют философской религии Платона называется существенно-Сущее (τό όντως όν); абсолют библейской веры называется живой Бог (Ί hj). Переводчики, создавшие так называемую Септуагинту, на радость всем философствующим теологам средневековья передали знаменитое самоописание библейского бога hh Sr-jhh (Исход, гл. 3, ст. 14) в терминах греческого онтологизма: εγώ ειμί ό ών (Аз есмь Сущий). Но древнееврейский глагол hjh означает не быть, но действенно присутствовать; он характеризует не сущность, а существование (ср.: Ratschow 1941). И здесь дело идет о жизни, а не о бытии, о реальности, а не о сущности.
[9]
Может показаться, что эта характеристика плохо подходит к Гераклиту, но Эфесец занимает среди греческих мыслителей особое положение лишь постольку, поскольку дал права неподвижной сущности самому началу движения и усмотрел нечто неизменное в самой изменчивости. Все течет - эти слова не относятся к принципу течения: к Огню, к Логосу. Использование сквозного символа огня приближает Гераклита к Библии (ср. Второзак. 4, 24: Йахве есть огнь поядающий), но Огонь Гераклита подчинен объективной вещной закономерности, он, как известно, мерою возгорается и мерою угасает, а значит, в самой своей динамичности и катастрофичности являет некую стабильность.
[10]
Вот характерный контраст. В Книге Екклесиаста всякой человеческой речи, а значит, и мысли изрекается такой закон: Бог на небе, а ты на земле (гл. 5, ст. 1). Греческий мыслитель, признавая для себя как для человека условия земного бытия, полностью отрицает их для своей отрешенной мысли.
[11]
В этом смысле очень типичная фигура - Лукиан из Самосаты, беллетрист, порожденный уже римской эпохой. В его сочинении Сновидение, или Жизнь Лукиана олицетворенная Образованность (Παιδεία), иначе говоря, Риторика, иначе говоря, Литература, обращает к подростку такие речи: Ныне ты бедняк, сын такого-то, уже почти решившийся отдать себя столь низкому ремеслу, - а немного спустя ты сделаешься предметом всеобщей зависти и уважения; тебя будут чтить и хвалить, ты станешь знаменит среди лучших людей. Мужи, знатные родом или богатством, будут с уважением смотреть на тебя, ты станешь ходить вот в такой одежде (и она показала на свою - а была она роскошно одета)… Если даже ты уйдешь из этой жизни, то все же навсегда останешься среди образованных людей и будешь в общении с лучшими (пер. Э. В. Диль, см. Лукиан 1962, с. 32-33). Это бесподобное в своем роде место (сопоставимое разве что с древнеегипетскими хвалами карьере писца, но совсем иное по своему содержанию) очень красочно показывает, как в соблазнах литераторской профессии переплетались приманки духовного свойства и обещания хорошего местечка под солнцем. Такие люди, как Лукиан, были обязаны своему литераторству решительно всем - и духовными, и материальными основами своего существования, своим человеческим лицом и общественным статусом. Понятно поэтому, что когда Лукиану приходилось сталкиваться с неблагоприятными отзывами касательно чистоты своего стиля, писатель приходил в такое неистовство, в какое его едва ли привела бы самая страшная клевета относительно чистоты его нравов. Дошло два его сочинения, связанных с подобными казусами. В памфлете Лжец, или Что значит пагубный он мстит дерзкому, осмелившемуся заподозрить его аттическую дикцию, полубредовыми обвинениями во всех возможных пороках, торопится морально изничтожить его, чтобы только отвести от себя страшное обвинение; в маленьком трактате под заглавием В оправдание ошибки, допущенной при приветствии он привлекает неимоверный аппарат учености, чтобы реабилитировать свое словоупотребление. Больнее задеть его просто невозможно. По-видимому, созревание литераторского социального самочувствия всегда сопровождается подобными эксцессами: достаточно вспомнить нравы итальянских гуманистов XV столетия или взаимоотношения Тредьяковского, Сумарокова и Ломоносова. Патологическая профессиональная обидчивость - оборотная сторона еще непривычной беспочвенности.
[12]
Бродячему певцу у всякого народа полагается быть слепцом, и притом по весьма прозаической причине: зрячие годятся на другое дело. Но только грекам пришло в голову истолковать слепоту как еще один символ внутренней отрешенности. Неоплатоник Прокл пишет: «Гомер… возвысил свою мысль над мнимыми благами всяческой зримой гармонии <…> по каковой причине он и представлен в сказании утратившим очи и претерпевшим то самое, что он заставляет претерпеть феакийского певца Демодока.
[13]
Эту дистанцию почувствовал, но едва ли верно понял английский марксист Дж. Томсон, сопоставляющий Гесиода с его современником пророком Амосом: Гесиод был мелким земледельцем, собственником, который убеждал работников продолжать трудиться, несмотря ни на что, и утешал их преданиями о золотом веке в далеком безвозвратном прошлом. Амос был пастухом, который говорил от лица тружеников, а не обращался к ним; он угрожал их угнетателям гневом Иеговы и обещал новый век изобилия в грядущие годы (Томсон 1959, с. 93-95). Томсон несправедлив к беотийскому поэту, который в конце концов тоже грозит царям дароядцам гневом Зевса и дочери его Правды (Труды и дни, ст. 220-224, 248-265), хотя делает это с куда меньшей страстью и яростью, чем Амос. Прямолинейный социологизм Томсона хромает еще и потому, что социальное положение Амоса (как, впрочем, и Гесиода) отнюдь не может считаться окончательно выясненным: он называет себя bwqr, коровьим пастухом (гл. 7, ст. 14) и nqd овечьим пастухом (гл. 1, ст. 1) - но тот же термин nqd прилагает к себе и царь Моава Меша (II Кн. Царств, гл. 3, ст. 4), так что даже если не сопоставлять слово с загадочным титулом угаритского верховного жреца rb nqdm (как это сделано в: Murtonen 1952, р. 170; ср. критику в: Eissfeldt 1956, S. 483), вполне можно себе представить, что Амос до своего призвания был состоятельным скотоводом. Но в одном отношении Томсон прав: Амос говорит как человек из народа, Гесиод· говорит о народной жизни.
[14]
Как известно, Шпенглер настаивал на полном незнакомстве античности с феноменом непризнанного гения (Spengler 1920, S. 448-449). Но насилие фактов вынуждает Шпенглера отступать от собственной схемы и описывать ряд явлений греческой культуры начиная с IV в. до н. э. в терминах именно этого ряда.
[15]
Строго говоря, понятия творчество в новоевропейском смысле слова не знали и греки. Ποιέω значит сделать, построить, сработать; производное от этого глагола существительное ποιητής (поэт) буквально означает выделыватель [стихов] и весьма непатетично (на этом особенно настаивал Ф. Дорнзейф). Впрочем, не надо забывать, что именно греки в лице Демокрита (см. прим. 6) и Платона разработали учение о поэтическом экстазе, предопределившее новоевропейскую идею гениального творчества, которое преодолевает правила (ср. параграф 47 второй части кантовской Критики способности суждения). С другой стороны, если для греков не существовало нашего понятия творчества, как послеренессансного перенесения на человека атрибутов бога-демиурга, творящего из ничего, - для них огромную роль играло понятие изобретения, измышления (εΰρεσις). Пиндар говорит, что хочет быть изобретателем слов (ΟΙ. 9, 80). Всякий реформатор того или иного жанра был с греческой точки зрения изобретателем новой жанровой формы: скажем, Эсхил изобрел новый тип трагедии. Часто утверждается, что греки не различали искусства и ремесла, объединяя то и другое в понятии τέχνη; это не совсем точно, ибо Плутарх (Vita Pericl. p. 159D) противопоставляет καλλιτεχνία (изящное искусство, т. е. вдохновенное эстетическое творчество) и δημιουργία (ремесленную выработку, подчиненную закону обыденности). Это различие - одна из новаций греческого эстетизма.
[16]
Как известно, нумерация псалмов в православной и католической Библии, с одной стороны, и в масоретско-иудаистском, а также лютеранском каноне, с другой стороны, не совпадает. Впредь мы даем двойную нумерацию.
[17]
По-гречески толпа в уничижительном смысле обозначается словом όχλος. Еще более характерно греческое словечко βάναυσος (букв, присущий ремесленнику, в бранном переосмыслении пошлый, вульгарный, банальный, бездуховный). Позднеиудейское ругательство 'm hrz, которым раввины талмудической эпохи клеймили непричастных священной учености невегласов, имеет совершенно иной привкус: раввины, как правило, по своему социальному статусу сами были ремесленниками (рабби Гиллель - дровосеком, рабби Шаммай - каменщиком, рав Йошуа - кузнецом и т. п.), а значит - βάναυσοι. В слове банаусос отложилось высокомерие интеллектуала и свободного художника, в словосочетании ам-хаарец - высокомерие ученого начетчика и набожного ревнителя.
[18]
Конечно, Демосфен тоже хотел быть немедленно услышанным; но от его ситуации нельзя отмыслить и сознательной работы над литературным шедевром, который останется, когда борьба отшумит. Демосфен и Эсхин в качестве государственных деятелей боролись не на жизнь, а на смерть; в качестве литераторов они в равной степени явили собой классиков своего жанра.
[19]
То обстоятельство, что именно Книга Исайи столь богата вставками из различных эпох, доказывает, что книгу эту вновь и вновь брали в руки, и что эта царственная фигура между пророками была все же познана и признана в своем истинном значении, - замечает А. Вайзер (Weiser 1957, S. 159).
[20]
Как известно, латинское слово individuum есть точный перевод греческого άτομος. Равный себе атом - единица, монада - есть для грека модель его индивидуальности (ср.: Лосев 1963, с. 450).
[21]
От имени (msm) - обычная формула ссылки на авторитет в талмудической литературе (Рабби NN говорил от имени рабби NN…); ср. мышление, стоящее за практикой хадисов в исламе.
[22]
Ср.: Guthrie I960, р. 118.
[23]
Мы употребляем термин диалогической в том расширительном и углубляющем смысле, который можно считать общепонятным после работы Μ. М. Бахтина Проблемы поэтики Достоевского (Бахтин 1963).
[24]
Как известно, кантовское an sich восходит через посредство схоластического perse к аристотелевскому καθαυτό (ср.: Domseiff 1950, S. 28).
[25]
Вот несколько ранних случаев употребления этого термина: Democr. В 246 Diels; Plat. Phileb, p. 67 A; Arist. Eth. Nic. p. 1097 B7.
[26]
Столь же неожиданно, сколь и логично, что для всей греческой философии в целом сострадание (έλεος) оказывается столь же предосудительным, как похоть, страх и т. п. (ср. упоминание этого чувства именно в таком ряду у Ямвлиха, De vita Pythagorica, с. 15, p. 64, 45 Nauck). Мудрецу приличествует отрешенное человеколюбие (φιλανθρωπία), снисходящая благожелательность (εΰνοια), но никак не жалость, противоречащая интеллектуальной свободе и упраздняющая дистанцию между я и не-я. Сострадание есть страсть (πάθος), т. е. непроизвольное страдательное состояние, когда не человек нечто делает, но с ним что-то делается под действием оклика извне; а страсть есть главный враг греческой философской этики. Напротив, ветхозаветному Богу свойственно не просто милосердие, но чревная материнская жалость по отношению к тем, кого он жалеет (rhmjm - мн. число от rhm). Наряду с этим ему весьма свойственны состояния гнева и ревности, которые опять-таки предосудительны для греческой философской этики, ибо фиксируют внутриситуативную позицию гневающегося и ревнующего. Христианскому апологету Фирмиану Лактанцию придется писать особый трактат О гневе Божием, защищая библейский образ Бога против философского презрения к гневу.
[27]
Что божество сферовидно, утверждал еще Ксенофан (А 1. 28. 33. 35 Diels); Эмпедокл учил о бескачественном Сферосе (А 41 В 27, 4 Diels) как изначальном тождестве бога и мира. Сфера, согласно греческому пониманию, дает образ идеального самодовления, ибо включает в себя все существующие фигуры и ничего не оставляет рядом с собой (ср. Plat. Tim. p. 33 В).
[28]
Xenoph, В 26,1 Diels. Что касается олимпийцев народной веры, мифа и поэзии, то они, разумеется, заинтересованы в жертвах и уважении смертных, в преуспеянии любимцев и в гибели обидчиков, но довольно поверхностно, почти спортивно. Так как весь промысел о чувственном… называется детской забавой богов, то мифотворцы и привыкли именовать эту особенность действования богов в мире смехом, - резюмирует стиль уходящего в прошлое мифа Прокл (In rem publ. 1, 126-128 Kroll). Конечно, всякий народ изначально предполагает заинтересованность бога в человеке и человека в боге по принципу do, ut des; важно, куда пойдет движение от этой исходной точки. Греческое божество по мере своего одухотворения в мысли философов становится все более безразличным к миру (предел этого развития - боги Эпикура); Йахве по мере своего одухотворения в мысли пророков становится все более заинтересованным в мире (предел этого развития - христианский догмат о боговоплощении).
[29]
Давно отмечено, что у Достоевского, глубинно диалогический характер творчества которого блестяще выяснен Μ. М. Бахтиным, принцип речевой характеристики постоянно нарушается, так что интонации персонажа проникают в голос автора и наоборот. В смешении автора и авторского персонажа… не следует ли видеть отступление от реализма и художественности? Нет. В Бедных людях изображен разговор двух душ, а души могут говорить не временным своим языком, а преодолевать все преграды бытового косноязычия… (Лихачеву 1967, с. 321-322).
[30]
Характерно, что уподобление места человека во вселенной маске и роли становится у стоиков избитым общим местом. Панеций учил, что каждый из людей носит четыре маски: маску человека, маску конкретной индивидуальности, маску общественного положения и маску профессии (ср.: Pohlenz 1948, S. 201). Когда Сенека хочет выразить идею душевной цельности, он говорит: Великое дело - сыграть роль единообразного человека! (Unum hominem agere - ер. 120, 22).
[31]
Лихачев 1962, с. 64-66. Едва ли можно, однако, согласиться с вдумчивым исследователем, когда он характеризует подобную психологию без характера в терминах еще-не, как если бы Епифанию или автору Русского Хронографа попросту не хватало знаний о человеческой сущности. Очевидно, что принцип историзма приказывает нам рассматривать поэтику древнерусской литературы в соответствии с ее целями, с ее мировоззренческими принципами. Христианский писатель средних веков хотел внушить своему христианскому читателю самое непосредственное ощущение личной сопричастности к мировому добру и личной совиновности в мировом зле: читатель должен был внутренне отождествить себя с праведником - в его доброй воле, а со злодеем - в его греховности, усматривая все ту же борьбу - Бога и Дьявола в описываемых событиях и в себе самом. Такой сверхзадаче объектно-созерцательная психология характера явно не соответствует. С другой стороны, ни из чего не следует, будто для нашего сознания - переставшего верить в непроницаемость и неразложимость каких бы то ни было атомов - психология характера абсолютно и безусловно права против психологии без характера; по-видимому, обе эти психологии соотносятся между собой примерно так, как геометрия Евклида и геометрия Лобачевского. Достаточно вспомнить стиль психологизма Достоевского, никоим образом не укладывающийся в каноны психологии характера. Ср. нашу статью: Аверинцев 1970, с. 113-143, особенно с. 130-132.
[32]
В древности физиогномика была наукой, и притом весьма почтенной и важной; к ней были прикосновенны такие умы, как Гиппократ и Аристотель, бесчисленное множество ученых меньшего ранга занимались ее систематизированием и усовершенствованием.
[33]
Ср.: Evans /969.
[34]
Напротив, греческая литература начиная с Гомера берет олимпийцев как пластичные είδωλα с фиксированными приметами, как маски, которые отличаются от человеческих масок лишь большей степенью статичности и самотождественности. Из этих масок можно монтировать некий сборный облик героя.
[35]
Напротив, египетские божества являют собою весьма пластичные и самотождественные σχήματα фигуры (ср. употребление этого греческого слова, относящегося к тому же кругу понятий, что и χαρακτήρ или πρόσωπον, в знаменитом описании сакральной эстетики Египта у Платона, Legg. И, 656 D-675 В). Недаром Египет знал практику сакральных действ, на которых жрецы выступали в масках богов (см. Матъе 1956, с. 64-80). Однако египетские боги - не вполне χαρακτήρες в греческом смысле этого слова, и притом постольку, поскольку имеют свойство сливаться друг с другом, поглощая сущность друг друга (Амун-Ра, Хонсу-Ях, Тот-Ях, Осирис-Ях и т. п.): это свойство (порой присущее греческим богам в культе, но чуждое им в мифе, искусстве и литературе) понижает коэффициент пластичности.
[36]
В литературной ситуации нового времени аналогичный подход к построению образа оказывается ущербным (Пушкин в черновике письма к Η. Н. Раевскому от конца июля 1825 г. с осуждением отмечает: …создав в воображении какой-нибудь характер, писатель старается наложить отпечаток этого характера на все, что заставляет его говорить…). Эта оценка ни в малейшей степени не может быть перенесена на масочный метод характеристики в античной литературе хотя бы потому, что там самые общие функции образа и характера были принципиально иными, чем в новоевропейской литературе: для нас фабульная ситуация помогает выявиться характеру, для греков характер служит для выявления сверх личной мифологической фабулы (μύθος Поэтики Аристотеля). Вместилище подлинного смысла - не ήθος, а μύθος (Arist. Poet, p. 1450 в, ср.: Лосев 1930, с. 719-720).
[37]
Принципиальное безразличие библейского образа к пластической оформленности точно уловил Т. Манн: Безразлично, был ли Аврам высок и красив… или, может статься, низкоросл, тощ и согбен - в любом случае он обладал силой духа, всей силой духа, потребной, чтобы возвести всяческое многообразие божественного, и всякий гнев, и всякую милость к Нему, непосредственно к Нему, своему Богу (Mann 1955, S. 426-427). Действительно, сколь ни редки в религиозном искусстве позднеантичного иудаизма фигуративные изображения, которые не являли бы в себе определяющего эллинистического влияния (как фрески синагоги в Дура-Европос), они ясно свидетельствуют, с какой легкостью иудей, еще связанный с древнепалестинской традицией, мог представить себе облик того же Авраама лишенным всякого внешнего достоинства. Такова относящаяся к VI в. н. э. мозаика синагоги в Бет-Альфа, изображающая Жертвоприношение Исаака (см.: Kitzinger 1965). Бесформенно выкручивающиеся и змеисто перевивающиеся руки патриарха гротескно выражают душевное борение, на запрокинутом красном губастом лице, к которому сбоку (!) приставлено семь полосок бороды, пронзительно светятся глаза - избыток экспрессии при полном равнодушии к пластике.
[38]
Ср. подобное словоупотребление у Дионисия Галикарнасского, Lys. II, 477, р. 204 Usen. et Raderm.
[39]
Men. Sent. 27, p. 34 Jaekel.
[40]
Demosth. 9, 981, p. 148 9 10 Usen. et Raderm.
[41]
Древний египтянин мог сказать о мудрецах былых времен: Имена их живут из-за их книг, которые они написали, потому что они были благими, и память о том, кто их сделал, будет жить вечно. Однако и здесь речь идет о провербиальной жизни имени, а не о жизни авторского наследия в собственном смысле слова.
[42]
Ср.: Stemplinger, 1911.
[43]
Theogn. 19-23, p. 4, Diehl.
[44]
С парадоксальной защитой подлинности этой поэмы в свое время выступил Ф. Дорнзейф (Domseiff1939), но его точка зрения, понятным образом, не встретила поддержки.
[45]
Более любившие порядок египтяне употребляли стереотипные формулы зачина (например, в начале Повести о двух братьях). Но эти формулы ввиду своей краткости, примитивности, бессодержательности, а главное - безличности не могут быть сопоставлены с греческими прооймионами. Некое подобие последних можно найти только в ближневосточном героическом эпосе (например, в первых строках поэмы о Гильгамеше).
[46]
Слово γένεσις соответствует еврейскому tholedoth (родословие, рождение, происхождение), Genes. II, 4: Вот родословие неба и земли…
[47]
Ср. употребление слова γένεσις в прегнантном смысле становление в диалоге Платона Тимей, трактующем, как и первая книга Пятикнижия, о сотворении мира. Книга Бытия - перевод, дающий обратный смысл; тема книги не статичное бытие, но динамичное становление, генезис. Столь чуткий читатель, как О. Мандельштам, неспроста говорил об огромной взрывчатой силе Книги Бытия - идее спонтанного генезиса (Мандельштам 1967, с. 35).
[48]
Ср. замечание Аристотеля об объеме (μέγεθος) представляемого в трагедии действия, сделанное в столь ответственном месте, как знаменитая дефиниция трагедии (De art. poet., p. 1449в).
[49]
Ср., например, наши подсчеты, относящиеся к биографиям Плутарха: Аверинцев 1966, с. 234-246. Подсчитано, что оба сочинения, приписываемые евангелисту Луке (третье Евангелие и Деяния апостолов) имеют почти совершенно равный объем (примерно по 90 400 греческих букв); это черта, связанная не с семитической, а с греческой литературной культурой, - так же как и авторский прооймион третьего Евангелия.
[50]
Вспомним, что наши идея и теория означают по-гречески образ и рассматривание. Человек духа - для греков не деятель, но также и не аскет, удаляющийся от житейских торжищ: он - зритель, и мир для него - зрелище. На вопрос Леонта, - рассказывает греческая легенда, - кто же такие философы и что за разница между ними и прочими людьми, Пифагор ответил, что уподобляет жизнь человеческую всенародным сборищам во время великих греческих игр. На них одни телесными усилиями добиваются славы и победного венка, другие приезжают покупать, продавать и получать прибыль; и среди всего этого выделяется наиболее почтенный род посетителей, люди, не ищущие ни рукоплесканий, ни прибыли, но явившиеся для того, чтобы посмотреть, и прилежно разглядывающие все происходящее. Так-то и мы явились на сборище жизни из иной жизни и другого мира… и среди нас одни служат тщеславию, другие - деньгам; лишь немногие, презрев все остальное, прилежно всматриваются в природу вещей, и они-то зовутся любителями мудрости, или философами (пересказано у Цицерона, Tusc. disput. V, 3, 8-9). Бесполезно ли такое всматривание в мир? Нет ничего странного, если оно покажется ненужным и неполезным, - невозмутимо возражает неоплатоник Ямвлих (III в. н. э.), - мы назовем его не пользою, но благом (Protrept. 9, 60 А, 53 Pistelli). Как известно, и Пифагору, и Анаксагору приписывалось утверждение, что смысл всей человеческой жизни - в том, чтобы рассматривать небо. Зрелищный подход к миру - доминанта всей античной культуры и жизни сверху донизу, от адептов интеллектуального созерцания до римской черни, требовавшей хлеба и зрелищ. Как известно, иудеи, узнав греческие зрелища, усмотрели в них предел скверны и безбожия.
[51]
Мандельштам 1967, с. 21.
[52]
Как характерен уже самый жанр поэтического или риторического описания картины или статуи! Ср. поучительную антологию русских переводов: Античные поэты об искусстве.
[53]
Зато христианская литература на греческой почве с необходимостью должна была испытать потребность в словесном портрете Христа; и в самом деле, в византийскую эпоху такие портреты (так сказать, литературные иконы) получают большую популярность. Некий Епифаний Монах в своем Житии Богородицы так описывал Иисуса: …Он был весьма благообразен ликом… росту же имел шесть стоп полных, а волос русый и не слишком густой, скорее склонный чуть кудрявиться, а брови черные и не слишком выгнутые, глаза же карие и ясные… и волосы носил долгие, ибо никогда ни бритва, ни рука человеческая не прикасались к его главе, кроме руки матери его в бытность его младенцем. Шею он слегка наклонял, так что осанка тела его не была слишком прямой и вытянутой. Лик его был пшеничного Цвета и не круглый, но как и у его матери, продолговатый, чуть краснеющий и такой, что выражал святость, и разумность, и кротость… В этой технике экфрасиса нельзя не узнать грека, воспитанного культурой физиогномики.
[54]
Ср.: Domseiff 1959, S. 189-202.
[55]
Вспомним, что греческое слово ειδύλλιον, ставшее обозначением одного из характерных жанров античной поэзии, буквально означает картинка.
[56]
Прогимнасматик Афтоний дает такую дефиницию экфрасиса: Описательное слово, которое наглядно представляет перед глазами изъясняемое. Схолиаст прибавляет к этому: Экфрасис отличается от повествования тем, что второе содержит голое изложение событий, между тем как первый тщится как бы превратить слушателей в зрителей (см.: Ernest/ 1795, р. 100). Библейские описания могут превратить слушателей в соучастников, но уж никак не в зрителей.
[57]
Ср. прим. 9 и 50.
[58]
Изначально слово κόσμος прилагалось либо к воинскому строю (мы можем вспомнить строку из Мандельштама: …Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке…), либо к убранству, особенно женскому; оно было перенесено на мировую структуру Пифагором (по другим сообщениям - Парменидом). Идея передавать по-русски это слово трезвучием ряд - наряд - порядок принадлежит Т. В. Васильевой.
[59]
wlm - это мировое время (в немецком переводе Бубера и Розенцвейга Weltzeit), но не вечность, поскольку он, во-первых, движется и, во-вторых, может кончиться и смениться другим оламом, другим состоянием времени и вещей в нем. Талмуд говорит об эсхатологическом wlm hb, что можно с равным правом переводить будущий век (ср. в христианском символе веры …и жизни будущего века) и будущий мир. Когда библейский мистический историзм попал в идейный кругозор греков и римлян, термин олам был передан греческим эон и латинским секулум
[60]
См.: Frencf 1965, р. 39.
[61]
Ср. Plut. Alex. 2 (официальная легенда о зачатии от священного змея); 5 (Ахилл - прозвище Александра в детстве); 38 (поджог дворца Ксеркса в стиле вакхической обрядности); 72 (стилизация богатырской тризны с человеческими жертвоприношениями на похоронах Гефестиона). О дионисичности самой фигуры Ахилла см.: Иванов 1923, с. 74 и сл.
[62]
Как известно, в 324 г. до н. э. была всенародно отпразднована небывалая свадьба: Александр и десять тысяч его солдат соединялись с персидскими девицами (Plut. Alex. 70). Эллинство - мужское начало, варварство - женское начало, и судьбы вселенной требуют их мистериального соития: такова символика, внятная еще для романиста Гелиодора (III или IV вв. н. э.).
[63]
Дело выглядит так, как если бы возобновленный контакт с природой в диком краю Македонии и работа воображения над старой историей о чуде высвободила некий родник в уме престарелого поэта, восстанавливая связь с тайными источниками сил, которую он утратил в самоуверенной, не в меру интеллектуализованной среде Афин конца V века, - замечает Э. Доддс (Dodds ed. 1960, p. XLVII).
[64]
В еврейских легендах Александр выступает как святой почитатель и защитник истинной веры, стоящий под защитой Йахве и пользующийся ревностной поддержкой иудеев. См.: Pfister 1956.
[65]
Plat. Tim. 22 А (эта речь саисского жреца к Солону будет почти назойливо цитироваться на исходе античности христианскими апологетами, подхватывающими призыв Платона вернуться к доэллинским истокам мысли).
[66]
Jos. contra Αρ., I, 22. Аргументы Т. Рейнака, предлагавшего отнести слова Хэрила к жителям Ликии (Reinach 1895, р. 6, п. 1), трудно признать убедительными хотя бы потому, что они предполагают насилие над текстом - атетезу полустишия с упоминанием финикийских словес.
[67]
Megasth. frgm 41 Didot (FHG II, 437).
[68]
Frgm 69 Muller (FHG II, 323).
[69]
Frgm. 151 Wimmer.
[70]
Frgm. 69 Miiller. Датировка вытекает из того, что Клеарх говорит о пребывании Аристотеля в Асии, т. е. у тирана Гермия Атарнейского. Возвращаясь к Феофрасту, заметим, что он знает еврейское слово qrbn (см. Jos. с. Αρ., I, 22), что было бы едва ли возможно без личных контактов с иудеями.
[71]
Можно, конечно, заподозрить подлинность фрагментов Клеарха, хотя для этого нет достаточных оснований. Т. Рейнак (op. cit., р. 12, п. 1) поступает иначе: он признает подлинность текста, но сомневается в правдивости Клеарха. Его довод сводится к тому, что если по-настоящему воспринявший греческую культуру иудей трудно представим для эпохи Клеарха, то эта фигура вполне немыслима для тех лет, когда Аристотель гостил у Гермия Атарнейского. Но что мы знаем о просачивании эллинства через границу державы Артаксеркса около 347 г.? В сочинениях самого Аристотеля встречается довольно точное описание Мертвого Моря в Палестине (Meteor., II, 3, 39).
[72]
Clem. Alex., Sromat., I, 22, 150.
[73]
Porphyr., De phil. in orac. haur., I, 141.
[74]
Antiq. Rom., II, 50, 3.
[75]
Достаточно вспомнить, что греки ухитрились не заметить великую римскую литературу от Цицерона и Лукреция до Овидия и Тацита. Плутарх, из всех греческих писателей наиболее серьезно старавшийся проникнуть в римскую сущность, читал в подлиннике римских авторов для своих изысканий, но наотрез отказывался судить об их литературных достоинствах (ср.: PaulysReal-Encydopadie, XLI, S. 927).
[76]
Euseb. chron., 1, стр. 11.
[77]
Этот монарх осуществил намерение Александра восстановить храм Бела в Вавилоне, разрушенный Ксерксом, и поощрял культивирование клинописной литературы. См.: Тарн 1949, с. 132-133.
[78]
Заглавие Βαβυλωνιακά более достоверно, чем Χαλδαϊκά; см.: Schwartz 1959, S. 189.
[79]
Plat. Tim., 23 В.
[80]
Зелинский 1910, с. 256.
[81]
Об универсальном влиянии идей Беросса на сирийскую, греческую, иудейскую и христианскую историографию см.: Dempf 1964, S. 260.
[82]
Jos., contra. Αρ., I, 14-15; ср. Euseb., preapar. evang., X, 13.
[83]
Frgm. 52 Miiller, § 7. Старое предположение, согласно которому это место - интерполяция александрийского антисемита более поздней эпохи (см.: Reinach, op. cit., p. 29, η. 29), не имеет в свою пользу достаточных оснований. По-видимому, имя Осарсиф первоначально относилось к библейскому Иосифу, ибо представляет собой результат подстановки в имя Ио-сиф на место наименования Иао (т. е. Йахве) египетского божественного имени Осар (т. е. Осирис).
[84]
Египет первых Птолемеев - это не Вавилония первых Селевкидов. Вплоть до царствования Птолемея IV Трифона коренные жители Египта были столь бесправны, что не допускались к военной службе.
[85]
Согласно рассказу так называемого Аристеева письма, царский библиотекарь, знаменитый Деметрий Фалерский, внес меморандум, в котором указывал своему государю на недостачу в Александрийской библиотеке книг еврейского Писания и на их языковую недоступность (Epist. Arist. 28-33); после этого сам Птолемей Филадельф якобы обратился с запросом к иудейскому первосвященнику в Иерусалиме, результатом чего и было назначение коллегии переводчиков. Аристеево письмо заведомо представляет собой литературную стилизацию, которую приходится, однако, датировать эпохой эллинизма, хотя и не III в. (ср. предисловие и примечания в кн.: Aristeas to Philocrates). Хотя на показания этого псевдэпиграфа нельзя полагаться, благодаря им мы можем знать, как представляли себе историю Септуагинты александрийские евреи примерно через столетие или два после царствования Птолемея Филадельфа.
[86]
Ислам, являющий большое типологическое сходство с древним иудаизмом, чрезвычайно долго не мирился с переводом Корана на персидский или тюркские языки (ср.: Петрушевский 1966, с. 121). Достаточно вспомнить революционизирующее значение труда Лютера, переведшего Библию с сакральной латыни на мирской немецкий язык, чтобы представить себе, что в III в. до н. э. подобное событие должно было волновать умы во всяком случае не меньше, чем в XVI в. н. э.
[87]
Эта версия впервые излагается в Аристеевом письме и затем разукрашивается дальнейшими легендами у иудейских и затем христианских авторов, порой встречая и критику (например, у Иеронима, Praef. in Pent., Migne, Patrol. Lat. t. 28, col. 150). По одной еврейской версии переводчиков было пять. Число 72 (т. е. по шести человек от каждого из двенадцати колен Израилевых) было излюбленным числом в сфере еврейской религиозности; оно встречается и в Ветхом Завете (число мужей, отобранных для сакральных нужд Моисеем), и в Новом Завете (число учеников Христа). Латинское Septuaginta означает семьдесят, т. е. округленную версию этого же числа.
[88]
О знаменитом Гиллеле (ум. ок. 10 г. н. э.), вдохновителе универсалистского направления в фарисействе, Талмуд рассказывает: «Гой пришел к Гиллелю; Гиллель обратил его в иудейскую веру. Он сказал ему: Что ненавистно тебе самому, того не делай ближнему. Вот все учение Торы, все остальное - пояснение к этому. Ступай и выучи! (Sabbat 31 а).
[89]
У некоторых византийских авторов (например, у Евтихия Александрийского) встречается очень странная и тем более показательная легенда, согласно которой евангельский Симеон Богоприимец, которому было обещано, что он доживет до рождения Мессии-Христа, был одним из семидесяти толковников и прожил ни больше ни меньше, как три с половиной столетия; соавтор Септуагинты, который дожидается возникновения христианства, чтобы увидеть свои чаяния о свете во откровение языков исполнившимися, - выразительный символ. Уже для христиан новозаветной эпохи Септуагинта вполне заменяет древнееврейский текст Ветхого Завета; как известно, она до сих пор служит в греческой церкви каноническим текстом.
[90]
Soferim, 1, 7 (этот день - 8 Тебета). С другой стороны, однако, еще в Талмуде дозволяется читать священнейшую из иудейских молитв Внемли, Израиль!.., заключающую исповедание монотеизма на всех языках, включая греческий (Sota, 33а; Megilla, 17b).
[91]
Соболевский 1908.
[92]
В Египте не бывает источников, упоминаемых в Книге пророка Иоиля, гл. 1, ст. 20; в греческом тексте они заменены на αφέσεις υδάτων, т. е. каналы, отлично знакомые каждому египтянину, Хранитель порога из Книги Эсфири (гл. 2, ст. 21) заменен архисоматофилаком (официальный титул начальника гвардии при дворе Птолемеев).
[93]
Ср.: Norden 1913, S. 355-364.
[94]
Для Филона греческий перевод Пятикнижия настолько представляет собою священный текст, что он черпает свою аргументацию из случайных особенностей этого текста (Schurer 1909, S. 428). Ср.: Иваницкий 1911, с. 519.
[95]
Тацит, вообще тяготеющий к антисемитизму, характерным образом оценивает иудейскую обрядность - но не только обрядность - как эстетически низменную (sordidus - Hist., V, 2); эта оценка произведена через сопоставление с ликующей праздничностью эллинского культа Диониса.
[96]
Med., V, 375-379: В поздние времена придет век, когда оковы Океана будут расторгнуты и [за ним] обнаружится огромная земля; Тефис откроет новые миры, и Тулэ уже не будет пределом земель. Как известно, этот пассаж вдохновлял мореплавателей Столетия Открытий.
[97]
В эту эпоху греко-римское (особенно римское) общество оказывается, в частности, весьма доступным для иудейской пропаганды. Тот, кто читает диалог Горация и Аристия Фуска (Horat., Sermon., I, 9, 60-69), не может отделаться от впечатления, что хотя бы чрезвычайно поверхностный интерес к иудейской вере был в десятилетия ранней Империи модой, почти необходимой принадлежностью лучших домов Рима (ср. также светскую остроту из письма Августа, приведенную у Светония, Aug. 76). Безусловно, Дорнзейф сильно преувеличивает, изображая Горация и Вергилия знатоками Септуагинты, а специально Горация - сыном еврея или проселита (Domseiff 1951, S. 65 et passim), но его наблюдения над ролью Iudaica в общей картине интересов высшего общества августовских времен не могут быть отброшены целиком (S. 67). Такое положение окончательно превращается в свою противоположность только к эпохе Антонинов: если для Горация поклонник еврейских обычаев - свой человек, предмет легкой, вполне дружеской иронии, то для Ювенала (Sat. XIV, 92-06) это враг общества, крамольник, изгой и отщепенец.
[98]
Вызревающий в I в. до н. э. аттикизм с его стремлением найти канон нормативных правил и авторитетных образцов есть именно классицизм, и Кекилий, с которым полемизирует Псевдо-Лонгин, стоит на вполне классицистических позициях. Как заметил однажды Виламовиц, греческие классические поэты уже давно были классическими, когда Цицерон и Гораций ходили в школу; а понятие классики (необходимо порождаемое в определенный момент всей греческой концепцией литературы, как мы ее пытались описать в первой части статьи) и феномен классицизма суть немыслимые друг без друга корреляты. Если послеромантический ценитель литературы, решительно отринув классицизм, держится за идею классики, это, очевидно, может означать одно из двух: либо идея классики в его уме гораздо менее насущна и непреложна, гораздо менее ясна и отчетлива, чем ему кажется, либо его разрыв с классицистической нормативностью гораздо менее глубок, чем ему кажется. Метаморфозы классицизма со времен Дионисия Галикарнасского сменились во множестве, и мы едва ли видели последнюю. Конец классицизма может совпасть только с окончательным преодолением греческой концепции творчества; возможно ли оно - решать не историкам литературы.
[99]
Как известно, не Псевдо-Лонгин ввел термин возвышенное; но в устах его антипода Кекилия этот термин явно обозначал иную категорию.
[100]
Sud. art. Καικίλιος. (Гипотеза эта была впервые выдвинута немецким филологом К. С. Шурцфлейшем в его комментарии на трактат О возвышенном, вышедшем в Витемберге в 1711 г.)
[101]
Ср.: Norden 1955.
[102]
Настолько долговечным, что едва ли бесповоротно исчерпано и ныне. Мы остаемся европейцами и, следовательно, остаемся греками; обретенная нами способность в культурологической рефлексии дистанцироваться от себя, взглянуть на себя со стороны, еще не означает, что мы и впрямь находимся в стороне от самих себя.
[103]
Чего стоит утверждение, что Бог устроил космос из бесформенной материи (έξ άμύρφου ΰλης), явно подходящее скорее к Демиургу Платонова Тимея, чем к Элохим Книги Бытия (Книга Премудрости Соломоновой, гл. 11, ст. 18)! Очень большую роль в словаре этого сочинения играет также специальная терминология стоиков.
[104]
Душа мыслится существующей до своего воплощения: она приходит в тело, и только она есть я человека (Книга Премудрости Соломоновой, гл. 8, ст. 20), причем тело есть лишь земляная хижина для духа (гл. 9, ст. 15).
[105]
Огромное место в Книге Премудрости Соломоновой занимают призывы осознать неразумность идолослужения. Вся книга построена как увещательное слово правоверного царя Соломона к судящим землю (гл. 1, ст. 1), т. е. к своим языческим коллегам по сану.
[106]
Нельзя не посетовать на то, что слова душевный, духовный и прочие решения этого ряда слишком патетичны и расплывчаты, слишком мало разграничены в своем значении, чтобы хорошо выполнять свои функции - разумеется, функции не терминов, но интеллектуальных символов (в немецком языке, вышколенном философской традицией, Geist и Seele противопоставляются куда более четко, так что формула Л. Клагеса дух как противник души, которая могла бы, пожалуй, озадачить русского читателя, для немца абсолютно прозрачна и достаточно банальна; vergeistigt и beseelt по-немецки - антитезы, по-русски то и другое сливается в одном слове одухотворенный). Все же рискнем прибегнуть к этим словам, пытаясь прояснить их в самом процессе употребления. Стихия души в новоевропейской (особенно германской и славянской) поэзии есть то, что решительно мешает нам отождествить поэзию и риторику и даже побуждает мыслить их как вещи несовместные. Греки же их отождествляли (когда греческий философ - не поэт! - нападает на риторику, как Это делает Платон в своем Федре, он бранит ее отнюдь не за рассудочность, мешающую душе, но за безрассудство, мешающее духу). Риторика есть попросту субстанция всей греческой поэзии в целом, не исключая предельных ее вершин. Когда мы непредвзято вчитываемся в греческих поэтов, мы поражаемся несравненному благородству их духовности, но испытываем почти физический голод по душевности - или, что бывает чаще всего, насильственно привносим ее в тексты. Но сердечность псалмов и Книги Иова (как известно, сердце, упоминаемое в Ветхом Завете 851 раз, составляет один из важнейших его символов) также не следует смешивать с нашей душевностью. Оселком и здесь может служить элоквенция, носящая в Библии особые черты, отличные от греческой риторики, но не менее сухая и рассудочная. Как раз в Книге Иова отточенная притязательность словесной формы, остроумие, острословие, вкус к спору, состязанию и сарказму доходят до предела и празднуют доподлинный праздник. Сердечности это не мешает (как не мешает ей чистейшая риторика византийской церковной поэзии), но для душевности не оставляет места.
[107]
Предмет, обозначенный столь высокопарным выражением, - пастушеская палка.
Содержание